Дама с собачкой

Им казалось, что я страдаю, и если я говорю, смеюсь, ем, то только для того, чтобы скрыть свои страдания, и даже в веселые минуты, когда мне было хорошо, я чувствовал на себе их пытливые взгдяды.

— А какая нравственная сила! - продолжал он, всё больше и больше озлобляясь на кого-то. - Добрая, чистая, любящая душа - не человек, а стекло! Служил науке и умер от науки. А работал, как вол, день и ночь, никто его не щадил, и молодой ученый, будущий профессор, должен был искать себе практику и по ночам заниматься переводами, чтобы платить вот за эти... подлые тряпки!

У каждого свое. Я не понимаю пейзажей и опер, но думаю так: если одни умные люди посвящают им всю свою жизнь, а другие умные люди платят за них громадные деньги, то, значит, они нужны. Я не понимаю, но не понимать не значит отрицать.

Я, сам испорченный до мозга костей, прощал, проповедовал терпимость ко всему порочному, снисходил до слабости... Был я того убеждения, что нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью, и нельзя винить те червонцы, которые силою обстоятельств попадают в грязь... Но ранее не знал я, что червонцы могут растворяться в грязи и смешиваться с нею в одну массу. Растворимо, значит, и золото!

Урбенин слушал его, как серьезные люди слушают болтовню детей и женщин, лениво и внимательно...

В отношениях важны вопросы личного счастья

«.. как, в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своём человеческом достоинстве»

«.. упрямое желание взять, выхватить у жизни больше, чем она может дать,..»

Трудно понять человеческую душу, но душу свою собственную понять ещё трудней.

Ну, после смерти отца он иногда бывал у меня, встречался на улице и в один прекрасный вечер вдруг — бац! сделал предложение... как снег на голову... Я всю ночь проплакала и сама влюбилась адски.
(Ольга Ивановна)

...нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью...

...(у нас любят многое сваливать на вежливость и приличия)...

— Это ты, Ольга? — спросил я, оглядываясь.
Я узнал её по горячему дыханию, по манере, с которой она повисла на моей шее, и даже по запаху. Припав своей головкой к моей щеке, она казалась мне необыкновенно счастливой... От счастья она не могла выговорить ни слова... Я прижал её к груди...

— ...Жизнь моя не в жизнь... Вся высохла... А главное — какая-то неопределённость: не знаешь, надеяться или нет... Поведение Ваше по отношению ко мне так непонятно, что невозможно вывести никакого определённого заключения...

...она моя и судьба её лежит на моей совести... Я увидел, что я связан с этим созданьем навеки, бесповоротно.

...при воспоминании о первом поцелуе с поэтической Оленькой закрыл глаза и зарделся, как мальчишка...

Всё, слава богу, прошло благополучно, всё устроилось, и так именно, как хотело моё сердце, даже больше, чем мог я ожидать.

Изредка он вскидывал свои любящие вопрошающие глаза на её сосредоточенное лицо... Он словно сторожил её молитву, и в его глазах светилось страстное, тоскующее желание быть предметом её молитвы.

Она была бледна, как снег, подбородок и губы ее вздрагивали, как перед плачем, глубокие глаза были полны скорби, а между тем она всю дорогу смеялась и делала вид, что ей чрезвычайно весело.