Сестра Монгольфье

Екатерина Перченкова, (1982, Жуковский, Московская область). Поэт, прозаик, журналист, финалистка премии «Дебют» (2011), представляет первую книгу стихотворений — «Сестра Монгольфье». Яркое, эмоциональное письмо, музыкальность, изысканная и убедительная образность выигрышно выделяют автора из своего поколения, возвращают к акмеистской школе Серебряного века, пусть и радикально переосмысленной и приобретшей современное звучание. «Магический реализм» Перченковой, вещественность восприятия, подлинн...

Жанры

Купить эту книгу

Электронная

169 ₽136 ₽

Купить-20%

Рейтинг LiveLib

4,2

8 оценок

5
50%
4
38%
3
0%
2
13%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 7Хотят прочитать 11

Рецензии

egormirniy
10 мая 2013
Продолжаем тему "женской лирики".

и кивает с облаков спаситель
потемневшей медной головой.
кто бы видел, боже, кто бы видел —
умер б и не понял, отчего.
Следующий автор, Екатерина Перченкова, на мой взгляд, в современной поэзии занимает нишу между Полозковой и Седаковой. И, не смотря на то, что она "пользуется" поэтическими формами Веры, по метафизической наполненности она гораздо ближе к нашему современному классику - Ольге Александровне Седаковой. Её поэтика зачастую сродни женским заговорам и плачам.
При всём при этом поэзия Перченковой не чурается неожиданных решений, смысловых и образных парадоксов.

вот это снег. он падает. лови.
иди за ним по улице пологой,
где ни фонарика, ни колеи,
ни дома, ни дороги.
где прячутся вчерашние следы -
и от ночного зимнего колодца
несешь кувшин диковинной воды:
перевернешь - не льется.
Рецензия полностью здесь...
Миры Перченковой очень веществены, природны и оттого тяготеют к первопричинам, первосутям всего.

ходили беспокойные не те,
носили воду в черном решете,
крошили в воду тихую отраву.
запей, не морщись, будешь молодцом,
порвешь веревку, выйдешь на крыльцо,
а дальше будет так: к земле - лицом
и сердцем - к травам.
В них чувствуется поиск выхода из обыденности.

я нарисован в тетради
в клеточку, черным и маленьким, со спины,
со стороны, не смотри, бога ради,
завтра получится лучше - он каждый день
сочиняет нас заново.

туда, где на кухнях пляшет и прячется синий газ,
туда, где в любые будни по мокрым шоссе на исходе ночи
бегают в белых кроссовках, с собаками, парами, поодиночке,
торопятся на работу, не открывая глаз,
курят, складывают зонты и кутаются в пальто
бывшие ангелы.
ныне – не знаю, кто.
туда, где никто не дышит – затем, что не знает, как.
Боже, сыграй один, я твой лучший зритель!
дай мне последний звонок, подари мне знак, я хочу увидеть,
как вечером со стороны реки в тяжелую стынь двора
выходят зеркальщики, часовщики и кукольных дел мастера;
выходят, встают, и смыкают круг, и движутся посолонь;
как с их беспокойных горячих рук стекает живой огонь…
и жить – покуда несут огни под окнами вдоль мостовых.
никто не видит их – но они бессмертнее всех живых.

Она не боится показаться красивой, и правильно, потому что красота у неё - натуральная

никуда не надо, постой, остынь,
что ж тебе не терпится - руку в реку?
на земле прекрасно: весна, латынь,
мокрые газоны, фонарь, аптека.
потому-то здесь так спокойно быть,
проплывать украдкой в зеленый полдень,
где стоит студенческий хрупкий быт,
нерушим и нежен, как дом господень.
потому что и этот случайный дом
отлетит с земли невесомым паром.
потому что чудо всегда - потом,
а сегодня дождь и четыре пары.

теперь гляди, какой стеклянный март,
окликнешь - все равно не отзовется:
кто очарован, тот не виноват;
а завтра солнце
перетечет из мартовской слюды
слежавшейся, нетронутой, нетленной,
в сквозное одиночество воды,
стоящей по колено.
и руки врозь, и небо пополам,
и завтра нехорошая погода -
вода, вода, прильнувшая к стволам,
и корни, утекающие в воду.
под ними молодой придонный ил,
над ними свет летает снежной солью,
так осторожен, будто сделал больно.
так равнодушен, будто разлюбил.

как ни скажешь - ложь, как ни выдохнешь - неудобно,
как проснешься - все будет по-прежнему пусто, но
расцветет голубой колокольчик в стеклянных ребрах,
смешной, смешной...
Другая тема, которая преследует автора и хорошо удаётся ему, это человеческое сиротство, людская бесприютность

Так доживаешь до пятой по счету осени – мятая майка, крошки печенья в кармане, и вдруг понимаешь - никто никогда не спросит:
«Чьи у тебя глаза, неужели – мамины?».

«У других все как надо, а ты получился чудом, и живешь как попало, и бродишь себе в потемках, говорю тебе – чудом, а если не так – откуда у тебя под ребром рыболовный крючок, детеныш?»

перебирать неподвижную пыль, убивать тишину и скуку,
сниться друг другу гуляющими под дождем.
черная плоскодонка идет по лунному грунту.
хьюстон, у нас проблема: мы никого не ждем.
Но, главное, что автор ещё не забыл...

чтобы заметить, как начинается непорядок, необязательно быть ученым.
хьюстон, у нас проблема. третьи сутки подряд горизонт остается черным.
каждый из нас носит в себе взлетную полосу и вокзал,
мы пока еще не забыли,
как это: когда поднимаешь к небу глаза - и глаза становятся голубыми,
И что автор ещё чувствует...

храни меня как можешь, боже мой.
пусть я была вода - а стану камень...
гляди, гляди, как я иду домой,
к ветшающему берегу в тумане,
в распахнутое поле серебра
иду твоим смеющимся посыльным -
домой, домой, в сырые руки трав,
в босую нежность придорожной пыли.
в раю стоят большие корабли
и города, умолкшие под тенью,
но я из очарованной земли
несу тебе терновник и репейник.
домой, домой, где дальше и теплей,
где медлит сердце, вставшее по слову,
где воды расступаются во мгле
и небеса раскрыты - до седьмого;
под солнечный полуденный ожог,
с живых ветвей стекающий на плечи...
...всегда кто ранил - тот и бережет.
и кто покинул - охраняет крепче.
... и способен художественно донести до читателя всю красоту трагичности нашего мира.

отыщи в кармане холодный нож
выговори родину через дрожь
не печалься, умница, - горячо:
ледяная звонница за плечом
кандалакша хатанга колыма
в глотку заколоченная зима
кипяток и порох наперечет
холодно не холодно горячо
кто болел от холода тот потом
ходит по реке жестяным плотом
к берегу примерз онемел затих
что горело выпито на троих
за снегами прятался черный дом
где на всех хватило воды со льдом
где слепая дымная иордань
приняла в объятья любую пьянь
холодно не холодно горячо
провалился в прорубь считай крещен
онемел бы напрочь да вслух несет
дым пошел наверх горячо и все
я хожу по холоду у меня
слово кочегара печать огня
говорили зиму взахлеб навзрыд
полюбили всякого кто горит
каторжное дело зимой гореть
как рука без варежки в январе
будто наледь сколота с потолка
трещинами ходит по дну зрачка

в жаркую землю летом толкались посохи,
звезды текли дорогами птичьих стай.
долго ходил по болоту как посуху?
а вот теперь - летай!
жди на пустых полях голубых проталин,
в небе всю зиму темно - не видать ни зги.
знаешь, как сделать, чтобы твой дом летал?
сожги.

и вроде бы жили,
разговаривали, дышали,
от неба прятались под разноцветный зонт...
а черный ящик на самом деле - оранжевый шарик,
каждый вечер падающий за горизонт.
Читать далее
4 понравилось
0
112
peterkin
13 мая 2016
Как-то уже очень давно ношу эту книжку в рюкзаке, и до сих пор, представьте, не дочитал. Не потому, что она скучная или плохая, а совсем наоборот - очень уж хорошая.
Больше, чем по стихотворению в день, читать не получается, а иногда и того хлеще - неделями можно не покидать одно и то же стихотворение. На каждой почти странице - какой-то свой эпос, и эти "маленькие" эпические песни складываются еще в одну огромную эпопею, которую я имею право сравнить с "Илиадой", раз у меня возникла такая ассоциация. Да, скорее "Илиада", чем "Война и мир", например. Толстого вполне можно читать с пропусками - только про войну, или только про мир, или только про какую-нибудь одну семью. У Толстого эпос держится на контрасте между образом жизни, мировоззрением и взглядами отдельных семей и людей и их историй. "Фундамент" романа Толстого, конечно, вся земля русская, но чтобы построить нечто основательное именно на таком фундаменте - нужно быть гением, сумасшедшим или ребенком. Тут уж пусть каждый судит Толстого, как ему больше нравится.
В книге Кати Перченковой (как и в Гомеровских книгах) фундамента, можно сказать, нет. Или, если посмотреть иначе, фундамент - это странствие. Странствие вообще, в самом широком понимании, не из пункта к пункту, не за подвигами и славой, - а переживание, эмоция как странствие. Можно предположить, что все персонажи, населяющие Катины стихи, действительно живут где-то в городе Жуковском или в Москве, или еще где-то на этой земле. Можно этого не предполагать, и стихи не станут от этого ни хуже, ни беднее - и ни богаче, ни лучше. Потому, что все эти люди и звери абсолютно живы здесь, в книжке. У них есть судьба и история, к ним можно заходить каждый вечер и слушать пусть один и тот же, но каждый раз завораживающий рассказ. И это будет одним из самых сильных переживаний во всю жизнь, потому что "самые лучшие путешествия - воображаемые". Миру об этом сказано давно и мир не очень-то прислушался. А напрасно, ведь мечта о Париже куда полнее и интереснее, если прислушаться к этой мечте, чем сам Париж, хоть десять лет живи в нём. И мечта о городе Жуковском, возникающая в процессе чтения Катиных стихов, гораздо сильнее впечатляет, чем сам город Жуковский (я там был недолго и, наверное, ничего и никого не увидел, но всё же). Мечта о более-менее конкретных местах и людях из книжек перерастает в удачных случаях в нечто общечеловеческое, и этим обретает эпическую конкретность - остров сирен действительно существует, и в Рай и Ад нельзя не верить уже из-за того, что их описал Данте. И, поскольку я видел Жуковский и знаю, что Катя - оттуда, и там писала свои стихи (хоть объективно они не про Жуковский совершенно), то и Жуковский для меня теперь - совершенно конкретное мифологическое место. Там, действительно, существует всё. Вообще всё.
И, конечно, дело не только в том, что тут есть какие-то истории и персонажи. Дело в высоком сочувствии к ним, в превращении, может быть, случайно услышанного беглого рассказа о каких-то неурядицах или забавных случаях - в музыку и искусство, в поэзию, перед которыми каждый, в конечном счете, одинок, сиротлив и расхристан. И Земля, действительно, "детский дом, имеющий форму шара, голубой и зеленый, с белыми шапками на полюсах..." (из ст. "Деткин дом") А за ним еще - вся Вселенная с рекой Хронос, Раем и Адом, любыми придуманными и реально существующими городами, реками и лесами. И там мы, если повезет, тоже будем одиноки настолько, насколько можно быть одиноким с музыкой, поэзией и в компании хороших людей. Куда без них, без хороших? И в книге часто кто-то кому-то говорит - "хороший", "хорошая", "мой хороший", или хочет кому-то это сказать, или хочет, чтобы ему тоже сказали - "хороший мой". И это не глупое сюсюканье и не женское благодушие (хотя может им быть и представляться в каждом конкретном случае) - на уровне книги в целом (той части, которую я прочитал, по крайней мере - а дальше, видимо, только углубится) проговаривание этих незатейливых слов становится бытийной необходимостью. Каждого человека в каждый случайный момент его жизни нужно брать и восхищаться: как здорово, что ты ставишь чайник! как прекрасно, что я иду по улице! - и здесь уже недалеко до того, что Восточные люди называют сатори. Мгновенное пробуждение. Не "я иду по улице", а "я - иду - по - улице", и вокруг - опять вся Вселенная. Именно здесь должен наступить момент этого самого сатори. И улица какая-то не такая уже делается - как будто у тебя ее отняли, а потом опять отдали - и ты ей радуешься, хоть и отнимал ее сам у себя.
Или по другому: раньше ты думал - что улица это улица, потом подумал, что улица - всё-таки часть Мироздания, а "пробудившись" ты окончательно понимаешь, что улица - это улица. Только к первоначальной мысли это не имеет никакого уже отношения.
И так далее. Может быть, почитаю еще - и продолжу, а пока что я просто рад, что с такой вот хорошей Катей знаком.
А вы добудьте себе такую же книжку, вон она какая замечательная.
Читать далее
3 понравилось
0
140