שתהיי לי הסכין

Ты однажды пошутила, что мои письма напоминают тебе спутанный клубок пряжи. Знаю, я так в себе запутался, что теперь меня уже, наверно, невозможно распутать.

Жизнь просто ревела в этой книге и звала его по имени.

Мир обдавал меня своими волнами, отступал и словно накатывал, и снова отступал. Вот моё ощущение детства – волнообразное, мягкое, бесконечное и одновременно неистовое движение.

Таков неписанный закон: тот, кто хочет быть мне близок, должен присягнуть на верность моей душе. Ведь любому дураку понятно, как легко меня прикончить. Достаточно одного нацеленного на меня взгляда.

Меня всегда двое: первый стоит с желтоватым лицом, скрестив на груди руки, а второй вдруг отделяется от первого и падает, всё падает и падает, и спорит с жёлтым по пути к своей погибели, крича ему: «Позволь мне жить! Позволь чувствовать! Позволь ошибаться!».

Я говорю о безымянных материях, которые в течении жизни наслаиваются моросью и пеплом на дне наших душ. Если ты попросишь меня описать их – у меня не найдётся слов, только кольнёт под сердцем, тень пробежит по лицу, вздох.

Пусть мы словно впрыснем друг другу сыворотку правды и будем вынуждены наконец выговорить её до конца. Хочу, чтобы я мог сказать себе: «С ней я истёк правдой». Да, это то, чего я хочу – чтобы ты была мне ножом. И я тоже, обещаю, буду для тебя ножом, острым, но милосердным.

С чего начать? Вот если бы можно было начать со всего и сразу, не чувствуя, что в каждом слове вдруг так много лишних букв, – верно? Я и не представлял, насколько сложно объяснять чувство, кромсая его на буквы.

...может быть на этом этапе жизни мне нужен не столько врач, сколько человек с похожей раной?