שתהיי לי הסכין

Я вдруг увидел отражение своего имени на дне твоей улыбки и прыгнул.

На мгновение сердце вышло из берегов и затопило обширные территории мозга.

Я привыкаю слушать твою сумеречную речь в те минуты, когда ты, очевидно, уверена, что я всё понимаю, или когда тебе это вовсе не важно и ты непринуждённо лепечешь всё, что вздумается. И так я понимаю, что душе твоей спокойно в моём присутствии и ты говоришь сама с собой в полубреду, в полудреме...

Знаешь, временами, когда я пишу тебе, меня посещает странное ощущение, абсолютно физическое: будто перед тем, как я смогу к тебе обратиться, я должен созерцать, как мои слова покидают меня длинной вереницей и, добравшись до тебя, сдаются тебе на милость.

Нельзя не быть красивым, когда ты счастлив.

Яир, я так сильно хотела рассказать тебе о тебе самом, что для меня твоя история стала важнее моей собственной. А сейчас я чувствую, будто свою историю я потеряла.

Ведь ты именно так и думаешь, верно? Думаешь, что если он не набрасывается на меня и не рвет на части, чтобы понять, почему и из-за кого я так внезапно отстраняюсь, значит, он не любит меня достаточно.

Но для меня — это и есть любовь.

Я не хочу, чтобы ты был для меня громоотводом. С какой стати ты будешь ловить мои молнии? Как раз наоборот. Слышишь? Приди ко мне и скажи: «Будь светом!».

Я всегда одновременно пребываю и в доме, и вне его. Стою снаружи, опираясь на подоконник жизни. Я заглядываю внутрь и заранее тоскую по всему, что рано или поздно обязательно будет разрушено, уничтожено и разодрано на части. Всё всегда рвётся в клочья.

Тот, кто не рос в таком доме, может решить, что «борьба за личное пространство» полностью противоречит «чувству одиночества». И только тот, кто вырос в подобной обстановке, знает, что это противоречие способно разорвать тебя изнутри.