Цитаты из книги Narrenturm

кто спит, тот не грешит. И не мешает…

Кто не бывал и не видел, может побывать и увидеть.

На истину никто не имеет монополии.

- По мне, рявкнул львом епископ Конрад, бросив кость в угол, - так и пусть гуситы принимают комунию хоть в виде клистира, со стороны задницы. Но эти сукины сыны хотят меня ограбить! Верещат о безоговорочной секуляризации ценровных богатств, о якобы евангелической бедности клера! Получается: у меня отобрать, а меж собой растащить? О нет, клянусь муками Господними, не бывать этому!

- Рыцарская клятва, - заворчал Ян Неедлы, - должна даваться во имя служения Богу, безразлично, кто клянется, оруженосец или король. Вы называете божеской службой сдержать клятву и слово, данное еретику? Вы называете это честью? Я зову это грехом.

• Я, если даю слово, то это слово, данное перед лицом Бога. Поэтому не нарушаю его, даже если оно туркам дано.

Любовь – тоже удовольствие, к тому же одно из самых эгоистичных, какие мне известны.

Et clamor meus ad te veniat.

Всё на этом свете творится под лозунгом борьбы за правду. И хоть обычно совсем о разных правдах идет речь, выигрывает на этом только одна - истинная.

– Формоза, – поморщился он. – Что она такое, сам видел: siccatum est faenum, cecidit flas, пятьдесят пять годков стукнуло бабе, а она, вместо того чтобы слабеть, прихварывать да готовиться сойти на тот свет, постоянно требует, кобыла старая, чтобы я ее трахал; не переставая утром, вечером, днем, ночью и всякий раз самыми изощренными способами. Желудок и почки, псямать, я себе афродизияками вконец доконаю.

Николетта, амазонка со светлой, как солома, косой, не значит для меня ничего. Но люблю я Адель, и только Адель. Адель – владычица моего сердца и моих мыслей, я думаю только об Адели, мне вообще нет дела ни до той светлой косы, ни до того голубого взгляда из-под собольей шапочки, ни до тех малиновых уст, ни до тех соблазнительных бедрышек, охватывающих бока сивой кобылы...

Я человек железного меча. Я знаю, что меня ждет. Знаю свою судьбу. Знаю без малого сорок лет, с того дня, когда взял в руки меч. Но я не стану оглядываться. Не обернусь на оставленные за конем хундфельды, собачьи могилы и королевские предательства, на подлость, на ничтожество и безбожие духа. Я не сверну с избранного пути.

Пусть эту историю расхлебывает Гельфрад, когда вернется. Пусть все сделает собственноручно. Меня его рога не колышут. Впрочем, в этой семейке подобное не новость. Меня самого когда-то здорово оброгатили. Ибо не может быть, чтобы мои собственные чресла породили таких дурней.

Любовь – тоже удовольствие, к тому же одно из самых эгоистичных, какие мне известны.

Возмездие за грех есть смерть.

— Чистое полотно, — попросил он немного погодя. Немедленно схватили одну из ротозейничавших девок и содрали с нее рубашку. Ее протесты приглушили, дав несколько раз по заду.

— Хоть сколь угодно времени истечет, ничто лжи в истину не превратит.
— Вот в этом, – вклинился с усмешкой Урбан Горн, – ты не прав, Шарлей. Недооцениваешь, ох недооцениваешь ты силу времени.

— Злую, ох злую волю проявляете, господин Шарлей! – взъерепенился Фома Альфа. – Придираетесь. Не так следует к пророчествам подходить! В них надобно видеть то, что абсолютно истинно, и именно это считать доказательством истинности целого! А то, что у вас, как вы полагаете, не сходится, нельзя называть фальшью, а скромно признать, что, будучи малым смертным, вы не поняли слова Божиего, ибо не было оно однозначным.

— А с каких это пор, – прищурился Шарлей, – годы лечат глупость?

— Между нами говоря, – добавил он после долгого тяжкого молчания, – вся моя надежда на него, Самсона. Думаю, что-нибудь он придумает и организует. И поскорее. Иначе… Иначе у нас могут быть неприятности.
— С Иинквизицией? А в чем нас обвинят?
— Важно, – голос Шарлея стал вполне грустным, – не в чем нас обвинят, а в чем мы признаемся.