Цитаты из книги El misterio de la cripta embrujada

...я смотрел на все это и думал, что, в сущности, мне повезло: я раскрыл запутанное дело (хотя у меня еще оставались кое-какие мелкие вопросы и было несколько подозрительных моментов, с которыми следовало бы разобраться), провел несколько дней на свободе, развлекся, а главное — познакомился с прекраснейшей и достойнейшей женщиной, которую мне не в чем упрекнуть и воспоминание о которой я сохраню на всю жизнь. А еще я думал, что, может быть, мне удастся снова собрать команду и мы выиграем-таки местную лигу и даже встретимся с шизофрениками из соседней психушки, а если повезет, то одолеем их и отнимем у них кубок. Потом я вспомнил, что в южном крыле нашей больницы появилась новая олигофреничка, которая при встрече со мной всегда отводит глаза, и что жена одного из кандидатов от Народного Альянса обещала подарить „санаторию“ новый телик, если ее муж победит на выборах, и что скоро я наконец-то смогу принять душ и — кто знает? — может быть, даже выпить бутылочку пепси-колы, если доктор Суграньес не сердится на меня за то, что я втянул его в авантюру с фуникулером. И что мир не рушится лишь потому что кто-то не сумел чего-то добиться. И что у меня еще будет возможность доказать, что я не псих, а если такой возможности мне не предоставят, я смогу найти ее сам.

... я увидел женщину, прятавшую лицо под черной шляпой с огромными полями. Глаза ее были скрыты под большими темными очками, а макияж напоминал скорее театральный грим, заметно изменявший черты лица. Эти ухищрения — еще одно наглядное подтверждение того, что у женщин и мужчин разные критерии красоты. Женщины наивно полагают, будто их привлекательность заключается в глазах, губах, волосах и прочих подобных атрибутах, тогда как так называемый сильный пол — за исключением тех его представителей, у которых, скажем так, отсутствует правильная ориентация, — обращает гораздо больше внимания на другие, а именно анатомические особенности пола прекрасного и плевать хотел на вышеперечисленные атрибуты, которые так важны для женщин.

— Я тебя ненавижу, — единственное, что я от нее услышал.

И если бы мой опыт в сердечных делах не был так скуден — ни одна из тех четырех шлюх, с которыми мне довелось иметь дело, не оставила следа на невозделанной ниве моего сердца, — я почувствовал бы в эти мгновения страх иного рода и гораздо более обоснованный. Но в книге жизни, которую мне довелось читать, отсутствовала глава, посвященная чистым чувствам, и, когда у меня внутри все сжалось от слов Мерседес, я — дурак! — решил, что это спазм и что не следовало так нажираться за ужином.

Пожалуйста, выслушайте меня со всем вниманием. Я не посыльный из ювелирного магазина Суграньеса. Я даже не уверен, что такая коммерческая фирма вообще существует. В этом пакете только несколько пустых консервных банок, и нужен он был мне лишь как предлог, чтобы проникнуть в ваш дом. Этот дерзкий поступок я совершил с одной целью: поговорить с вами наедине. Вам нечего опасаться. Я бывший преступник, только вчера вырвавшийся на свободу. Меня ищет полиция, чтобы снова засунуть в психушку, потому что они думают, будто я виновник смерти одного человека или даже двоих — зависит от того, попали ли пули из автомата в садовника. Я замешан также в деле о наркотиках — кокаин, амфетамины и кислота. И моя бедная сестра — она проститутка — сейчас за решеткой по моей вине. Судите сами, какая драма! Повторяю, вам не о чем беспокоиться: я не сумасшедший, как утверждают, и не преступник.

1. Думаю, что настал момент рассеять заблуждение, которое, возможно, возникло у некоторых читателей на мой счет. Я действительно являюсь (или, лучше сказать, являлся) психом, сумасшедшим, ненормальным. Не то чтобы в моем поведении время от времени случались отклонения — есть подозрение, что это естественное мое состояние. И к тому же я преступник, невежа и неуч, потому что единственной моей школой была улица, а единственными учителями — плохие компании, в которые я всегда попадал. Но при этом я вовсе не дурак и дураком никогда не был: прекрасные слова, нанизанные на нити правильных синтаксических конструкций, могут на какое-то время доставить мне удовольствие, дать возможность помечтать, порадоваться открывающимся перспективам, забыть о том, какова жизнь на самом деле. Но радость продлится недолго: у меня слишком силен инстинкт самосохранения, я слишком цепляюсь за жизнь и у меня слишком горький опыт. Рано или поздно в голове моей наступает просветление, и я начинаю понимать. Вот и в тот раз я понял, что разговор, при котором я присутствовал, был заранее продуман и отрепетирован с единственной целью: вбить мне в голову какую-то идею. Но какую? Что мне придется оставаться в „санатории“ до конца дней своих?