Жизнь, на которую я отважился. Встречи и события

Царская Россия, собственно, не могла рассматриваться как равноценный член коалиции наряду с Францией и Англией. Она играла роль империи варваров, которую цивилизованные страны одарили своей дружбой, чтобы заполучить в свои руки массы ее подданных - в качестве легионеров, как вспомогательные войска. Русский паровой каток всегда рассматривался французами как инструмент для уничтожения, направленный против соседей немцев.

Но этот паровой каток в ходе войны работал не совсем так, как на то надеялись во Франции и в Англии. В Петербурге возникло смутное ощущение, что либеральные и демократические собратья по коалиции, несмотря на все заверения в нерушимом братстве по оружию, в глубине души вынашивают злобные замыслы, направленные против царской Империи. Разве Англия и Франция не извлекли бы пользу из того, что немецкие и русские «варвары» пустили бы кровь друг другу? Таким образом, при царском дворе возникло желание своевременно заключить договор с Германией; если бы такой договор был заключен, удалось бы спасти и царизм, и монархию Гогенцоллернов. Когда в Париже и Лондоне узнали о таких изменнических замыслах русских, буржуазных политиков России двинули на свержение царизма. В марте 1917 года они приступили к делу. На свет появилась буржуазная Россия.

На третий день мобилизации я был приписан к Третьему резервному пехотному полку в Аугсбурге. Я хладнокровно воспринимал происходящее. Я с пугающей ясностью понимал, что эта война должна быть проиграна, и с глубокой печалью взирал на то опьянение, которым было охвачено население. Опьянение это порождалось чисто субъективными переживаниями.

Люди чувствовали себя настолько сильными, что собирались с легкостью перевернуть вверх дном весь мир. Но такое субъективное ощущение собственной силы обманчиво: при столкновении с реальными вещами обнаруживаются ущербность и слабость. Там, где для осуществления какого-то дела требуется опьянение, всегда есть повод быть недоверчивым.