Distress

- Истина, ответил я, - это то, что помогает выкарабкаться.

• Нет, это журналистский штамп. Истина - то, от чего не убежишь.

Если современные придурки – пародии на прежних деятелей, это не значит, что в прошлом веке телевизионщики должны были объявлять: «Извините, доктор Кинг, извините, госпожа Грир, извините, мистер Перкинс, но говорите, пожалуйста, о себе лично, а если не можете обойтись без широких обобщений, мы выведем вас из эфира».

Тридцать шесть лет я прожил в мире, пропитанном пережитками дуализма, глухонемой духовности, где каждый фильм, каждая песня по-прежнему воет про бессмертную душу… а каждый человек глотает таблетки, созданные на основе чистого материализма. Неудивительно, что правда оказывается потрясением.

Как только люди перестают понимать, как работают окружающие их машины, мир оборачивается непонятым сном.

Разве вправе я желать сказать: «Вылечись»?

И все равно меня трясло от злости. И все равно не терпелось наказать – за все, что он(а) со мной сделал(а).

Под каждым словом я готов был подписаться – и все же, как за соломинку, цеплялся за сжимающий сердце инстинктивный ужас.

Вырасти из веры – все равно что вырасти из костылей.

Это недужное тело – весь я. Не временное убежище для крохотного вечного человекобога, живущего в теплой безопасности за моими глазами. От черепа до зловонного заднего прохода – это орудие всего, что я делаю, думаю, ощущаю.

Я никогда не считал иначе – но никогда по-настоящему не ощущал, никогда по-настоящему не знал. Мне никогда не приходилось охватить всю грубую, гнусную, омерзительную истину.

Девять пространственных измерений (из них шесть свернутых) и одно временное – это лишь то, что мы видим, когда не вглядываемся слишком пристально.

Никто не взрослеет. Это подлая ложь. Люди меняются. Идут на компромиссы. Запутываются в ситуациях, в которые не собирались попадать. Худо-бедно притираются. Только не говори, что это некое предопределенное вхождение в «эмоциональную зрелость». Близко не лежало.

– Как вернее унизить в разговоре человека, с которым вы не согласны или которого не понимаете?

– Не знаю. Как?

– Сказать, чтобы он вылечился.

И секс, и наркотики, и религия – все это зиждется на одних и тех же нейрохимических реакциях: все они вызывают привыкание, все сопровождаются эйфорией, все опьяняют – и все одинаково бессмысленны.

– У меня было то, что «Мистическое возрождение» назвало бы духовным кризисом. И никого, к кому обратиться за утешением. Ни любимой, ни страны, ни народа. Ни религии, ни идеологии. Ничего.
Майкл сказал тихо:
– Счастливец. Завидую.
Я вытаращил глаза, возмущенный его бессердечием.
Он сказал:
– Некуда спрятать голову. Как страусу на рифовой равнине. Завидую.

Фрейд удружил западной цивилизации нелепой уверенностью, будто самые случайные оговорки - самые правильные, что обдумывание не добавляет ничего, а эго только цензурирует и лжет.

Akili sighed. “Okay. Exorcism time. Repeat after me: Uncle Sigmund, I renounce you as a charlatan, a bully, and a fabricator of data. A corrupter of language, a destroyer of lives.”

<...>she'd thrashed and screamed like an animal in mortal agony, like a child in a solipsistic rage, like an adult in the grip of the blackest despair.

Это совершенно новая душевная болезнь. Возможно, заразная. Возможно, вызванная сбежавшим у вояк патогенным вирусом…