Сочинения в четырех томах. Том 2

Однажды, на вечере с творческой интеллигенцией в СССР, Марлен Дитрих, узнав, что на этом вечере присутствует Паустовский, попросила его подняться на сцену.
Когда Паустовский к ней подошёл, она упала перед ним на колени, поцеловав его руку: так великая актриса благодарила его за пронзительный рассказ о матери — «Телеграмма».
После прочтения рассказа Акутагавы, хочется поцеловать его последнюю страницу, словно бледную ладонь великого японского писателя.
И тем печальнее, что на этот рассказ, равный лучшим рассказам Чехова и «Смерти Ивана Ильича» Толстого — нет ни одной рецензии.
Возможно, это и хорошо: приятно иногда сознавать, что в мире искусства есть девственный сумрак пейзажа, вдали от шумящей толпы, куда не проложены тропинки и первозданная красота пейзажа населена лишь тихим дождём и голубой листвой на ветру.
Но странным образом, во всём этом есть что-то человеческое…о чём мы уже забываем.
Есть подобный девственный пейзаж красоты ( ах, разделить бы его с лучшим другом!) в маленькой поэме Перси Шелли о трагедии женщины, утратившей ребёнка — Мимоза ( Чувствительное растение).
В пронзительном рассказе Набокова «Звонок»: сын, скитавшийся по свету после революции, находит сквозь года свою маму в предвоенной Германии: встреча во тьме, тишине коридорной гостиницы, в которой выключили свет: похоже на посмертный, тёмный луч туннеля с двумя дрожащими и яркими пылинками нежных голосов, робко коснувшихся друг друга.

Но самым удивительным является сокровенная связь рассказа Акутагавы с рассказом Платонова «Третий сын», о котором Хемингуэй, после вручения ему Нобелевской премии сказал, в ответ на вопрос журналиста: кого вы выделяется среди современных писателей? — «Третий сын» русского писателя Платонова. Вот у кого следует поучиться писать.
В своей статье на рассказ Платонова «По небу полуночи», я попытался найти связь между ним и рассказом Экзюпери «Маленький принц».
И даже если Экзюпери не читал рассказ Платонова, это ещё прекрасней: значит, в двух разных точках пространства и времени, возникла одна родственная и тёплая мысль, составляющая единый узор.
Подобное родство есть и между рассказами Акутагавы и Платонова.

В «Третьем сыне» Платонов переосмысливает вечный сюжет… блудного сына.
Умерла мать, и отец пишет телеграммы своим повзрослевшим сыновьям, разлетевшимся подобно птицам, по свету.
По сути, сыновья символизируют собой различные стихии мира, в конце мира…
Дотянувшись до самых далёких и холодных звёзд, они возвращаются обратно, к своему истоку… вот только, с чем?
Что мы имеем? Старого и грустного отца, похожего на отжившего своей век, бога, вышедшего на пенсию.
Священника при коммунизме, отпевающего умершую, толком не веря в бога и рай.
Сыновья… увлечённо, со смехом, разговаривают в освещённом полумраке, а за тонкой стеной, похожей на последнюю страницу книги жизни, которую страшно перевернуть, лежит их мёртвая мать — природа.

Одна дверь закрыта. Из под неё, тонкая, как прибой зари — полоса тишины и света.
За дверью ещё один сын со своей дочерью.
Он не участвует в общем балагане братьев, безумной пляске стихий возле гроба матери.
Похоже на камерный, комнатный апокалипсис: священник утратил бога; сыновья — человечность.
Дверь вот-вот откроется и придёт тот, кто должен прийти: дивный негатив рафаэлевского образа — мужчина, с девочкой на руках.
Сокровенный феминизм Платонова ( да и по сути, последняя ступень феминизма), заменившего образ мальчика-Христа, на девочку, на вечно-женственное, поруганное в мире… на саму красоту, что должна спасти мир.

Когда ищешь тайные связи между явлениями, произведениями искусства… интереснее и труднее всего подметить маленькие родинки мучительной красоты: их тайный узор похож на новое созвездие на небе искусства.
О сюжетной схожести я расскажу потом, в том числе в зеркале рассказа Платонова.
А что же с биографической схожестью?
«Третий сын» написан в 1935 г. В 35 лет Акутагава покончил с собой: звёздочка сверкнула на небе искусства и погасла..
Может, есть что-то ещё?
Акутагава задумал свой рассказ в конце лета 1920 г.
Что делал Платонов в это время?

Детский лагерь недалеко от Воронежа… грустный больничный сарай.
На тускло освещённом полу лежат два человека: парню — лет 20; девушке — 15.
Парень в слезах прижимается к странно вздрагивающей девушке на полу: её ладошка, как бледный цветок на пруду…  раскрылась, бессмысленно и светло смотрит в пустоту потолка… моргнула пальчиками, и затихла.
Это парень — Андрей Платонов.
Узнав, что его любимая сестрёнка Надя отравилась в детском лагере грибами, он примчался к ней и нашёл её… на полу, умирающей, тихо содрогающейся в последнем дыхании жизни.
Платонов потом писал, что сестрёнка была похожа на раненого оленёнка.
Был уже вечер. Тепло и тихо в помещении… когда Надя уже затихла, он продолжал её обнимать со слезами, тихо целуя её и говоря ей, мёртвой, что-то бессмысленно-нежное.

Похоже на отрывок ненаписанного и грустного рассказа Акутагавы, правда?
А ещё больше.. на рассказ Платонова.
Трагедия рождения и детства Акутагавы тоже похожа на рассказ Платонова: ребёнок родился в неполной семье ( отцу за 40. Матери, чуть за 30), что считалось по тем временам плохой приметой.
Ребёнок вынашивался матерью как нежелательный.
После рождения, родители сделали вид, что его им подкинули…
Родившийся в семье, державшей лавку по продаже молока, ребёнок так и не вкусил материнского молока ( поразительный платоновский штрих в судьбе Акутагавы).
В итоге, мать через 9 месяцев сошла с ума.

Эти 9 месяцев перманентного существования ребёнка где-то внутри тайной, внутренней жизни матери, чувствующей вслепую и холостую, навстречу одинокому ребёнку, вдали от её глаз: ей должно быть муками ада представлялись в бессонные ночи прозрачные и тёплые шажки-биения детских ножек по залитому луною полу возле двери.
Да, через 9 месяцев мать сошла с ума и ребёнок как бы вновь родился, разлучился с матерью уже навсегда, переданный её брату и взявший его, её девичью фамилию: Акутагава.
Ещё через 9 лет… мать покончит с собой в клинике для душевно больных: в грустную и бесприютную вечность родится уже её душа.

Зная трагедию детства Акутагавы, рассказ читается особенно пронзительно.
Более того, он обретает метафизический размах трагедии самой жизни: природа-мать вынашивала под сердцем нежелательного ребёнка — человечество.
Природа мучилась и не смела взглянуть в глаза ребёнку… в итоге, сошла с ума и покончила с собой.

Итак, за белой страницей начала рассказа, похожей на сёдзи ( раздвижную японскую дверь, испещрённую лиственной вязью дождя — тенью строк), раздаётся шум дождя.
Кажется, что просто шумит листва на осеннем ветру, так что шум дождя как бы отражается в лиственной ряби теней за сёдзи: словно в фильме Андрея Тарковского, создаётся впечатление, что дождь идёт внутри дома.
Дождь-призрак… уставше и слепо идущий по опустевшей комнате, оступаясь и не узнавая предметов… касается подростка, пишущего стихи на листке… робко заглядывает через плечо мальчика и видит там своё грустное отражение: тени строк медленно стекают сверху вниз на светлом окошке листка: дождю кажется, что он вне дома, что он подошёл к странно затихшему и освещённому изнутри дому.
Появляется тень мужчины и говорит мальчику: матери стало хуже. Пошли телеграмму брату Синтаро, пускай приедет.

Карий шум вечернего дождя под наклоном, словно почерк ребёнка, грустно растушевал весь мир за пределами дома: мира не существует.
Колючие шорохи яркого посверка дождя на листве и ночи, похожи на радиопомехи сигнала от далёкой и нежной звезды, пробившейся вон из-за той тучи.
Мира не стало. Мир сузился до дрожащей голубой окружности света от забытой и догорающей лампы Земли, возле которой бессильно и ослепше метается бледный мотылёк луны.
Из погибшего мира, из утрат и ненастий былого, едет Синтаро, сын О-Рицу от первого брака: она не могла дать ему всю нежность свою и любовь.
Мать чувствует свою вину перед сыном, уехавшем от неё на край света: так человечество однажды вернётся к одру умирающей матери своей — природе.
Что оно ей скажет? Каким взором посмотрит на него природа, уже не в силах сказать даже слово?

Дождь над миром и в мире… из мира: дождь как бы растёт из земли.
Люди выходят, рождаются из дождя и вновь уходят в дождь, словно в шумящую на ветру, блёсткую высокую траву на заре.
Мир зарастает дождём и печалью.
Обычно, когда умирает человек, перед его внутренним взором проносится вся его жизнь…
У Акутагавы иначе: словно тени листвы за полупрозрачной перегородкою сёдзи, проносится жизнь близких людей матери: тени листвы на стене — сердцебиение ветра!
В этих таинственных бликах в рассказе — сама красота и боль жизни.
Какими их видит мать, до которых они доносятся матовыми звуками, словно из голубой поверхности пруда? А она на дне…

Её младший сын увлечён поэзией. Он влюблён в юную служанку Мицу: всё у тебя будет хорошо, мой милый!
А вот приехала и его сестра.. моя приёмная дочь.
Ну и что, что приёмная? Она, кажется, любит меня… болеющая приехала: у неё перевязано горло, похожее на белый кокон.
Мне сегодня приснилось, что этот кокон пульсировал влажно-голубым крылом заветного слова, которое я хотела услышать, которое в доме что-то хотело услышать.
И вот, кокон прорвался мотыльком пролиловевшего, жаркого звука: сын у моей кровати держит меня за ладонь…
Да, меня любят… но мне кажется, что они думают уже не обо мне, словно меня уже и нет на Земле.
Почему же не едет Синтаро, мой старший? ( взгляд повернулся на невидимый шум дождя за стеной).
Странные, грустные тени мелькают на белых сёдзи страниц..
Что случилось с матерью? Неужели… отравилась?
Она кого-то любила? Вечная тайна женщины… природы.

Чудесный спиритуализм одного эпизода: младший сын, не в силах выдержать муки неизвестности ожидания возле часов, накрапывающих в комнате секунд ( кажется, что крыша протекла и возле влажной стены образовалась голубая лужица тишины, жутковато подступающая к ногам), надевает чужие ботинки и выбегает на улицу, под тихо идущий дождь, на перекрёсток, где может появится… врач или брат: его самого как бы нет; он телом — в доме с матерью, сердцем — с милой Мицу, но его душа, в чужих ботинках — нежно слита с дождём: голубая сирень шагов, расцветших на лужицах асфальта ( голубой асфодель!).

Важный эпизод из прошлого братьев, являющийся как бы стеблем воспоминания, зацветшего сиренью шагов:

Брат, шагавший по краю тротуара, сорвал с ивы листок и лишь тогда ответил:

— Если даже мама умрет, мне ни капельки не будет ее жаль!

— Брось врать, — возмутился Ёити. — Как можно так говорить!

— Я не вру. — Голос брата неожиданно дрогнул от волнения. — Ты много читаешь. Поэтому должен знать, что есть на свете люди, подобные мне. Они действительно странные.

Но так ли это? Порою холодок внутренней боли обжигает сильнее горячего сердца.
Когда в муках умирала мать вроде бы холодного с виду Фета, она просила его… убить себя.
Это были муки ада для поэта: он не мог больше видеть мучения матери, но и убить её не решался.
 В его голове уже зрели мрачные мысли: убить мать, а потом… и себя, упав на её постель, обняв её затихшее тело в последнем и вечном объятии.
Приедет ли Синтаро к умирающей матери?
В этом рассказе — вся боль судьбы и мыслей о матери — Акутагавы.
Его самоубийство, вслед за самоубийством матери… это всё то же желание сына вернуться к матери, и не важно, что их разделяет смерть и грех: пусть не в раю, но в аду, мать с сыном обязательно встретятся и обнимутся навека.

Сложное и неоднозначное произведение. Если рассуждать с христианской точки зрения, смысл рассказа в том, что грех порождает грех. Страсти одного человека накладываются на страсти другого, и происходит необратимое. В этом рассказе нет любви. Никто с героев не проявляет милосердия, поэтому у них не остаётся шансов избежать трагедии. Каждый с персонажей в плену своего греха. Мужчин объединяет жадность: одного - к чужой женщине, другого - к чужому добру. С женским образом ещё сложнее: героиня не способна трезво рассуждать после случившегося. Что же хотел сказать Акутагава? Каждый решит для себя сам.

Акутогава Рюноскэ «В чаще»

Какие только тайны и страшные открытия иногда таят в себе темные чащи и непролазные заросли! Об одной такой зловещей находке и пойдет речь в этой небольшой новелле классика японской литературы. Одним погожим утром дровосек находит в зарослях бамбука бездыханное тело странствующего самурая с колотой раной в груди. А так как действие происходит в феодальной Японии расследованием убийства занимается суд, у представителей которого свидетелей хоть отбавляй – монах встретивший жертву и его жену незадолго до произошедшего, стражник поймавший отъявленного разбойника, сам этот бандит с большой дороги, поспешивший признаться в содеянном, мать жены самурая безуспешно разыскивающая свою пропавшую дочь и даже медиум, которому дух покойного поведал о произошедшем. У всех своя правда, своя версия событий, однако кто-же на самом деле убил самурая? Или все дело вовсе в благородном харакири, то есть добровольном уходе из жизни? Спешу разочаровать, но на сей раз замысел автора вовсе не в том, чтобы дать ответы на эти вопросы, скорее это произведение мягко подводит читателя к мысли о том, что истина может быть разной, а зачастую нужно и вовсе свыкнуться с мыслью о том, что она так и окажется тайной за семью печатями… Впрочем, иногда оно и лучшему!

Сколько написано о женщинах!
Сколько тысяч книг посвящено им!
Сколько судеб мужских сломалось об их неприступность!
Но этот рассказ о другом.
Этот рассказ о высшем предназначении женщины, что заложено самой природой, а потому здесь собирательный образ паучихи.

Облитая лучами щедрого летнего солнца, паучиха притаилась в глубине красной розы и о чем-то думала.

Неожиданно на цветок с жужжанием опустилась пчела. Паучиха мгновенно впилась в нее взглядом. В тихом полуденном воздухе еще плыло, затухая, тихое жужжание.

Паучиха бесшумно поползла вверх. Пчела, обсыпанная цветочной пыльцой, погрузила свой хоботок в нектар, скопившийся у основания пестика.
...Сражение было коротким.
...Паучиха, не шевелясь, бесшумно высасывала кровь пчелы. Не ведающие стыда солнечные лучи, нарушая вновь вернувшееся к розе безмолвие, освещали победно-самодовольную паучиху, убившую пчелу. Брюшко точно серый атлас, похожие на черные бусинки глаза, сухие, с безобразными суставами, будто пораженные проказой лапки — паучиха, воплощение зла, кровожадно восседала на мертвой пчеле.

Красная роза-символ прекрасного, становится местом засады паучихи, становится местом смерти всех, прилетевших на её манящий запах пыльцы. Как точно смог Акутагава соединить в этом красоту и смерть.

Инстинкт продолжения рода.

Она выполнила своё предназначение.
Ей осталось только умереть, увидя своё потомство.
Увядшая роза стала и родильным местом и могилой уходящей жизни матери паучихи.
Очень точен и очень скуп на эпитеты писатель, ни одно слово не лишне, но и добавлять ничего не нужно.
ШЕДЕВР МИНИАТЮРЫ, включающий суть мира всего, включающий суть женщины в любом обличье.

Поскольку Акутагава Рюноскэ очень сухо рассказал о личности этого легендарного человека, то мне же остаётся перенять эту стилистику, лишь вычленив в каждой из 4 частей самое главное.

Но сначала определимся с датами, дабы всем было более понятно это повествование.
Генерал Ноги (1848-1912)

Генерал-майор Накамура.
Ведёт беседу со своим сыном (в 4 части) поздно вечером в октябре седьмого года Тайсе - это октябрь 1919 года. Где он и рассказывает о генерале Ноги.
Акутагава Рюноскэ пишет этот рассказ в 1921 году.
Итак, временной треугольник таков: 1912 - 1919 - 1921 годы.

1. Отряд "Белые нашивки".
Фрагмент боёв, показывающий не только рутину и грязь солдатской жизни, но и разность диапазона боевого духа всех.

– Ну что? Здорово? Попасть в отряд «Белые нашивки» – большая честь!

– Какая там честь! – с горечью сказал рядовой Хорио, поправляя на плече винтовку. – Все мы идем на смерть. Вот они и говорят, что [за знак чести купим и убьем]. Дешево это стоит!

– Так нельзя. Так говорить – нехорошо перед [императором].

– Ну тебя к черту! Хорошо, нехорошо – чего там! За козырянье тебе в солдатской лавочке водки небось не дадут.

Рядовой Тагути промолчал; он привык к повадкам приятеля, которому стоило подвыпить, чтобы сразу же начать свои циничные шуточки. Но рядовой Хорио упрямо продолжал:

– Нет, за козырянье ничего не купишь. Вот они и напевают на все лады, дескать, ради государства, ради императора. Только все это враки. Что, брат, разве не верно?

Тот, к кому обратился рядовой Хорио, был тихий ефрейтор Эги из той же роты, бывший учитель начальной школы. Однако на этот раз тихий ефрейтор почему-то сразу вспылил и, казалось, готов был полезть в драку. Он злобно бросил прямо в лицо подвыпившему Хорио:

– Дурак! Идти на смерть – наш долг!

...в сопровождении нескольких штаб-офицеров к ним величественно подходил командующий армией генерал Н.

– Тише! Тише!

Окидывая взглядом позиции, генерал заговорил хорошо поставленным голосом:

– Здесь тесно, можете не выстраиваться. Из какого вы полка, отряд «Белые нашивки»?

Рядовой Тагути почувствовал, что взгляд генерала устремлен прямо на его лицо. Этого было достаточно, чтобы он смутился, словно девушка.

– М-ский пехотный полк.

– Вот как? Ну, действуй смело! – Генерал пожал ему руку. Потом перевел взгляд на рядового Хорио и опять, протягивая правую руку, повторил то же самое: – И ты действуй смело!

Когда генерал обратился к нему, рядовой Хорио вытянулся и замер, как будто все мускулы у него окаменели. Широкие плечи, большие руки, обветренное лицо с выступающими скулами – все эти его черты, по крайней мере в глазах старого генерала, складывались в облик образцового воина империи. Остановившись перед ним, генерал с жаром продолжал:

– Вон там форт, и из этого форта сейчас стреляют. Сегодня ночью вы его возьмете. А резервы за вами вслед приберут к рукам все остальные форты в окрестности. Значит, вы должны быть готовы броситься на этот форт… – В голосе генерала зазвучал несколько театральный пафос. – Поняли? Конечно, по пути ни в коем случае не останавливаться, не стрелять. Налететь стремглав, как будто ваши тела – снаряды. Прошу вас, действуйте решительно!

Генерал пожал руку рядовому Хорио, как будто в этом пожатии хотел передать всю значимость слова «решительно». И пошел дальше.

– Веселого мало…

Проводив взглядом генерала, рядовой Хорио хитро подмигнул рядовому Тагути.

– Такой дед руку пожал!

2. Шпионы.
Пожалуй, самая жестокая часть, но, одновременно, и самая приземлённая. Двоих крестьян, подозреваемых в шпионаже, уличают во лжи и тут же приговаривают к смерти.

Двадцать минут спустя на краю дороги, к югу от деревни, сидели у ствола засохшей ивы оба китайца, связанные друг с другом за косы. Рядовой Тагути примкнул штык и прежде всего развязал им косы. Потом, взяв винтовку на руку, встал за спиной пожилого китайца. Однако, прежде чем его убить, он хотел, по крайней мере, предупредить, что убивает.

– Нии… – начал он, но как будет «убивать» по-китайски, не знал.

– Нии, сейчас убью!

Оба китайца, точно сговорившись, разом оглянулись, но, не обнаруживая никакого страха, стали кланяться в разные стороны. «Прощаются с родиной»,

Но право лишить их жизни становится привилегией уже фельдфебеля.

Фельдфебель легко спешился. Потом зашел за спину китайца и вынул висевший на боку японский меч. В это время со стороны деревни снова раздался дробный стук копыт, и подскакали три офицера. Не обращая на них внимание, фельдфебель занес меч. Но прежде чем он его опустил, три офицера медленно поравнялись с ним. Командующий армией! Фельдфебель и рядовой Тагути повернулись лицом к ехавшему верхом генералу и отдали честь.

– Русские шпионы!

В глазах генерала на миг сверкнуло безумие маньяка.

– Руби! Руби!

Фельдфебель взмахнул мечом и одним ударом зарубил молодого китайца. Голова, подпрыгивая, покатилась по корням ивы. Кровь большим пятном растеклась по желтоватой земле.

– Так! Великолепно!

Генерал с довольным видом кивнул и тронул коня.

3. Спектакль в лагере.

Генерал Ноги здесь и главный цензор, и главный ценитель незыблемых национальных культурологических основ. Запретив две первые части спектакля, он неожиданно для подчинённых хвалит третью.

В третьей пьесе на сцене на фоне черного занавеса стояли две-три ивы. Это были настоящие живые зеленые ивы, где-то недавно срубленные. Бородатый мужчина, видимо пристав, распекал молодого полицейского. Подполковник Ходзуми в недоумении взглянул на программу. Там значилось: «Разбойник с пистолетом Симидзу Садакити, сцена поимки на берегу реки».

Когда пристав ушел, молодой полицейский воздел очи горе и прочел длинный жалобный монолог. В общем, смысл его слов, при всей их пространности, сводился к тому, что он долгое время преследовал «разбойника с пистолетом», но поймать не мог. Затем он как будто увидел его и, чтобы остаться незамеченным, решил спрятаться в реке, для чего заполз головой вперед за черный занавес. На самый снисходительный взгляд было больше похоже, что он залезает под москитную сетку, чем ныряет в воду.

Некоторое время сцена оставалась пустой, только раздавался стук барабана, видимо изображавший шум волн. Вдруг сбоку на сцену вышел слепой. Тыкая перед собой палкой, он хотел было идти дальше, как неожиданно из-за черного занавеса выскочил полицейский. «Разбойник с пистолетом, Симидзу Садакити, дело есть!» – крикнул он и подскочил к слепому. Тот мгновенно приготовился к драке. И широко раскрыл глаза.

«Глаза-то у него, к сожалению, слишком маленькие!» – по-детски улыбаясь, заметил про себя подполковник.

На сцене началась схватка. У разбойника с пистолетом, в соответствии с прозвищем, действительно, имелся наготове пистолет. Два выстрела… три выстрела… Пистолет стрелял раз за разом подряд. Но полицейский в конце концов храбро связал мнимого слепого.

Солдаты, как и следовало ожидать, зашевелились. Однако из их рядов по-прежнему не послышалось ни слова.

Подполковник покосился на генерала. Генерал на этот раз внимательно смотрел на сцену. Но выражение его лица было куда мягче, чем раньше.

Тут на сцену выбежали начальник полиции и его подчиненные. Но полицейский, раненный пулей в борьбе с мнимым слепым, упал замертво. Начальник полиции сейчас же принялся приводить его в чувство, а тем временем подчиненные приготовились увести связанного разбойника с пистолетом. Потом между начальником полиции и полицейским началась трогательная сцена в духе старых трагедий. Начальник, словно какой-нибудь знаменитый правитель старых времен, спросил, не хочет ли раненый сказать что-нибудь перед смертью. Полицейский сказал, что на родине у него есть мать. Начальник полиции сказал, что о матери ему тревожиться нечего. Не осталось ли у него перед кончиной еще чего-нибудь на сердце? Полицейский ответил, что нет, сказать ему нечего, он поймал разбойника с пистолетом и ничего больше не желает.

В этот миг в затихшем зрительном зале в третий раз прозвучал голос генерала. Но теперь это было не ругательство, а глубоко взволнованное восклицание:

– Молодчина! Настоящий японский молодец!

4. Отец и сын.
Здесь уже Акутагава рассказывает о последних днях генерала Ноги через беседу генерала-майра Накамура со своим взрослым сыном в октябре 1919 года, т.е. спустя 7 лет после совершения харакири. Ведь предсмертное фото генерала украшало стену Накамура наряду с репродукциями Рембрандта.

… Да разве хотя бы нам не хочется иметь возможность видеть лицо его превосходительства Н. в его последние минуты?

– Мне кажется, что об этом, по крайней мере, сам генерал Н. не должен был бы думать. С какими чувствами генерал совершил самоубийство, это я, кажется, до известной степени могу понять. Но что он снялся – этого я не понимаю. Вряд ли для того, чтобы после его смерти фотографии украшали витрины…

Генерал-майор гневно перебил юношу:

– Это возмутительно! Его превосходительство не обыватель. Он до глубины души искренний человек.

Но и лицо и голос юноши были по-прежнему спокойны.

– Разумеется, он не обыватель. Я могу представить и то, что он искренен. Но только такая искренность нам не вполне понятна. И я не могу поверить, чтобы она была понятна людям, которые будут жить после нас.

Между отцом и сыном на некоторое время водворилось тягостное молчание.

– Времена другие! – проговорил наконец генерал.

– Да-а… – только и сказал юноша. Глаза его приняли такое выражение, словно он прислушивается к тому, что делается за окном.

P.S. Что ж, спросите вы, какое может быть нам, живущим в другой стране, с другим менталитетом, в другом веке дело до японского генерала?
Ответ на этот вполне логичный вопрос не может быть однозначным и прямым. Пусть каждый, считающий себя образованным, начитанным на него и ответит. Мне же всегда интересно сравнивать своё мировосприятие с другими, отличными от моего видения, ну, и историческую основу всегда уместно применять в сравнении с сегодняшними реалиями. наводит это на определённые мысли, о которых, конечно, умолчу...
Генерал Ноги. Предсмертное фото.

Чем ближе человек к своему краю, тем чаще он соотносит себя со своими детскими желаниями.
Чем твёрже его кожа души, тем чаще он заглядывает вглубь.
Новелла "Вагонетка", написанная в 1922 году за пять лет до смерти, может считаться образцом как погружения в детский мир, так и философским исследованием на тему наших желаний.
Что вы желали в свои 8 лет?
Какая мечта была у вас тогда?
Вопросы эти не праздные, не уводящие в сторону мою рецензию. Эти вопросы логично вытекают из всего повествования, такого простого, приземлённого, но такого внутренне глубокого.

Работы по проведению узкоколейки Одавара – Атами начались, когда Рехэю было восемь лет. Рехэй ежедневно ходил на окраину деревни глядеть на работы. Вернее, не на работы, а на то, как перевозят землю в вагонетках, вот на что он засматривался.

На вагонетку, груженную землею, сзади становились двое землекопов. Поскольку вагонетка шла под уклон, она катилась сама, без помощи людской силы. Кузов раскачивался, как от ветра, полы курток землекопов развевались; тянулась, изгибаясь, узкая колея… Рехэй глядел на все это, и ему хотелось стать землекопом. Или, по крайней мере, хоть раз прокатиться с рабочими на вагонетке. Скатившись на равнину за окраиной деревни, вагонетка останавливалась. В тот же миг землекопы ловко спрыгивали и вываливали землю из вагонеток на конечный пункт колеи. Потом, на этот раз уже подталкивая вагонетку, пускались в обратный путь вверх по склону. И тогда Рехэй думал, что раз уж нельзя прокатиться на вагонетке, то хорошо бы ее хоть потолкать!

Конечно, ну ж, не может мальчишка устоять!
Конечно, рано или поздно, но он возьмётся толкать вагонетку!
Конечно, так и будет!

– Дяденьки! Давайте я помогу потолкать.

Один из них – тот, что был в полосатой рубашке, – не подымая склоненной головы и не отрывая рук от вагонетки, ответил, как мальчик и ожидал, ласково:

– Ну что ж, помоги.

Рехэй встал между парнями и принялся толкать изо всей силы.

– А ты, видать, здорово силен! – похвалил Рехэя другой парень, у которого за ухом была заткнута папироса.

Между тем уклон колеи становился все более отлогим. В глубине души Рехэй стал опасаться, как бы ему не сказали: «Можешь больше не толкать». Но молодые рабочие продолжали молча, только немного выпрямившись, толкать вагонетку. Не в силах больше терпеть, Рехэй робко спросил: – Мне можно толкать, сколько захочу?

– Можно, – ответили оба одновременно.

Рехэй подумал: «Добрые люди».

Через пять-шесть те колея опять пошла круто вверх. Там по обе стороны в мандариновых садах золотились под солнцем бесчисленные плоды.

«Дорога вверх лучше, ведь дают толкать, сколько хочешь», – думал Рехэй, изо всех сил толкая вагонетку.

Когда подъем среди мандариновых садов закончился, колея вдруг пошла под уклон. Парень в полосатой рубашке сказал Рехэю:

– Ну, садись!

Рехэй мигом взобрался на вагонетку. Как только все трое на нее сели, вагонетка плавно заскользила по рельсам среди аромата мандариновых садов. «Катиться куда лучше, чем толкать!» – продолжал размышлять Рехэй; его хаори раздувалось от ветра. «Если туда долго толкаешь, то и обратно долго катишься».

Путь их был неблизок, родная деревня давно осталась вдалеке. Вот тут и стало разрываться мальчишечье сердце от одновременного желания бросить, да бежать обратно домой, и от желания идти до конца со взрослыми, тем самым показав себя вполне самостоятельным.

Рабочие, выйдя из чайной и начав сгружать шпалы с вагонетки, как ни в чем не бывало сказали ему:

– Ты теперь ступай домой. Мы сегодня заночуем здесь.

– Если вернешься слишком поздно, у тебя дома, верно, будут беспокоиться.

Рехэй на миг опешил. Ведь скоро стемнеет...

Путь обратно, путь домой, когда ты один в сумерках и далеко - это и есть то испытание, что прошёл Рехэй.
Именно об испытании и есть повествование.
Оно не только о детстве. Оно не только о нашей мечте. Оно не только о противоположных желаниях, что всегда толкают нас в противоположные стороны. Оно о той вагонетке, что каждый из нас толкает всю жизнь. Толкает в гору, едет на ней с горы, но движется к конечному рельсу. И каждый из нас не волен знать длину своего пути, но толкать вагонетку должен!

Мне настойчиво рекомендовали прочесть этот рассказ, как нечто очень многоплановое и нестандартное.
А потом еще выяснилось, что по этому рассказу поставлен знаменитый фильм Куросавы "Расемон".
И что вдобавок этот текст настолько повлиял на мировую культуру, что уже давно появилось и широко используется выражение "принцип Расемона" .

Означает ли все это, что сейчас, в 2021, этот рассказ 1922 года все еще интересно читать?

Скажу так: мне прежде всего бросились в глаза национальный колорит этого рассказа, специфические детали, атмосфера, ну, и довольно-таки косноязычная и убогая - хотя и великолепно окрашенная с точки зрения характеристик персонажей- речь опрашиваемых.

Конечно, композиция рассказа поистине великолепна, тут не убавить - не прибавить: каждое следующее выступление - это словно новый виток некой смысловой пирамиды, которая все более усложняется при движении наверх.
А про задумку, про идею - тут и говорить нечего.

Но вот кайфа от самого процесса чтения я не получила практически никакого.

Вообще в последнее время я часто сталкиваюсь с тем, что если мы отыскиваем и беремся читать некий исходный текст, в котором заключена идея какого-то нашумевшего и порой даже нами очень любимого произведения, то с удивлением обнаруживаем, что в первоисточнике не оказывается заложено практически ничего из того, что нас так привлекло в конечном продукте. И что связь оригинала с конечным продуктом довольно формальна. Это означает, что когда творцы заимствовали идею, то она служила для них лишь своего рода импульсом, давшим начало некому креативному процессу, на выходе которого и была сгенерирована та самая "конфетка", которая сейчас так нам нравится.

Поэтому... Ну, поэтому давайте в который уже раз поприветствуем создание современных читаемых/смотрибельных римейков в самых разных областях, и вслед за Хорхе Луисом Борхесом повторим идею о том, что сюжетных ходов в мировой литературе не так уж много, но весь вопрос творчества сводится к тому, как именно их использовать.

Рассказ,который оставляет больше вопросов,а не ответов.Не очень люблю открытые финалы,но это маленькое произведение,не то чтобы оставило финал открытый,но и сам сюжет.Кто убил?Кто соврал?А вообще кто нибудь правду сказал?Не представляю даже какой снят фильм,будут ли там ответы или так же покажут различные версии происшедшего и ничего более. Рюноскэ Акутагава написал поистине такую головоломку,которую наверно каждый сложит в своей голове по собственному мировоззрению и желанию.

Рассказы Акутагавы Рюноскэ умны, философичны и говорят о вечном. Этот же рассказ, "Подкидыш" смело можно занести в разряд неувядаемых тем, что способны выбить скупую мужскую слезу, заставив её раз задуматься и жизненных поворотах, что судьба преподносит постоянно.
Сюжет, как всегда, прост на поверхности, но очень глубок своим финалом, заставляющим ещё раз перечитать и переосмыслить прочитанное заново.

На улице Нагасуми-те в Асакуса есть храм Сингедзи. Нет, нет, это не большой храм. Впрочем, там имеется деревянная статуя святого Нитиро, так что у него есть своя история. Осенью двадцать второго года Мэйдзи у ворот этого храма был подкинут мальчик. Разумеется, ему не было и года, и бумажки с именем при нем не оказалось. Завернутый в кусок старого желтого шелка, он лежал головой на женских дзори с оборванными шнурками.
Настоятелем храма Сингедзи в ту пору был старик по имени Тамура Ниссо; как раз когда он совершал утреннюю службу, к нему подошел пожилой привратник и сообщил, что подкинули младенца. Настоятель стоял лицом к статуе будды; почти не оглядываясь на привратника, как будто ни в чем не бывало, он ответил:

– Вот как! Принеси его сюда.

Больше того, когда привратник робко принес младенца, настоятель сейчас же взял его на руки и стал беззаботно ласкать, говоря:

– А славный мальчуган! Не плачь! Не плачь! С нынешнего дня я возьму тебя на воспитание.

Что ж, думаю далее эту трогательную историю рассказывать не надо. Конечно, Тамура Ниссо воспитывал подкидыша, ка родного сына, назвав его Юноскэ, но втайне надеялся найти его мать.

Он хотел отдать именно матери, а не тем, кто себя за неё выдают.

И вот однажды она пришла...
Здесь надо бы привести её рассказ, столь проникновенный, столь чувственный, что читать без слёз нельзя, но закон рецензии не позволяет мне это сделать.
А потому прочтите сами и сделав вывод попробуйте ответить на два вопроса, которые до сих пор в моей голове, на которые я сам себе пока и не дал ответа. ВЕДЬ ОНА ОКАЗАЛАСЬ НЕ МАТЕРЬЮ А СОВЕРШЕННО ПОСТОРОННИМ ЧЕЛОВЕКОМ.
Почему Юноскэ, узнав правду, не выдал себя?
Почему она стала ему больше, чем мать?

Подобное творчество мастера мне нравится намного больше, чем о колдунах и злых духах.

В данном рассказе писатель описывает не какой-то воображаемый прием, а историческое событие, вводя в него выдуманные персонажи и настоящие лица. 3 ноября 1886 года, в этот день министр иностранных дел Японии в одном из самых престижных клубов Токио устроил прием по случаю дня рождения императора. На светский раут прибыли все высокопоставленные особы и среди них прелестная семнадцатилетняя Акико, сопровождаемая своим отцом. Девушка с детства была обучена хорошим манерам, французскому языку и танцам. Она, олицетворение изящества, юности и чистоты, присутствующие оборачиваются ей вслед. Сегодня в ее жизни первый настоящий бал. Первый танец Акико, конечно же, вальс. Под великолепную музыку Штрауса она, как мотылек, порхает по залу вместе со статным молодым офицером. Он француз и многим старше, галантен и хорош собой. Первые комплименты, первый фейерверк, первая ночь при луне, первая влюбленность. Ну, как тут не вспомнить Наташу Ростову.)

Великолепное убранство зала, все утопает в цветах, а описывает Акутагава это так, что начинаешь чувствовать аромат хризантем в воздухе. Хризантемы повсюду, ими украшена лестница, зал, столы. Как же сложится дальнейшая жизнь нашей Наташи Ростовой? Об этом автор почти ничего не сообщает, лишь пару строк и упоминание о том, что при виде хризантем Акико каждый раз вспоминает свой первый бал. Бал оставивший глубокий след в памяти не только прелестной японки, но и французского офицера. Во второй главе Акутагава раскроет его личность , им окажется реальный исторический персонаж.

Легкий, воздушный и удивительно красивый рассказ.