По словам Достоевского, голая правда так невыносима, что люди бессознательно примешивают к ней щепотку фальши.

Швыряться любовью нельзя, она слишком редко встречается в этом страшном мире.

В долгом счастливом браке бывают моменты, когда лучше просто закрыть глаза.

У мазохизма есть свои строгие правила. И мы соглашаемся терпеть боль, только если она изнанка любви.

Человеческое тепло — вот наилучший целитель.

Я хочу проживать свои настроения, хочу полностью отдаваться каждой секунде. Чувства — это и есть жизнь. А большинство современных людей не живет.

Мы тоже не верили в Бога, но это не заставляло нас отворачиваться от созданного им мира.

— Людям сейчас живется лучше…
— Конечно, ведь у них теперь телевизоры, так что все ужасы, что происходят в мире, — это просто ежевечернее развлечение. Ошибка была заложена в самом начале. И теперь все не лучше и не хуже, а глупее и грубее.

Жизнь действительно не деликатна, дорогой Руперт. Нет идеальных браков. Нет сверкающих вершин.

Нужно, в конце концов, отучиться от беспричинных взрывов ревности. Они все портят.

Моральные предрассудки очень важны для утешения.

Кто открывает утренние газеты без тайной надежды увидеть крупные заголовки, сообщающие о каком-нибудь необыкновенном несчастье? При условии, разумеется, что коснется оно не вас, а других.

Молодые ужасно жестоки, потому что не знают, насколько в действительности несчастно и уязвимо сердце каждого человека.

Зубчатые виноградные листья сплетались у него над головой и свисали, похожие на ладони
ангелов.

— Ваше упорство меня изумляет, — задумчиво сказал Джулиус. — Пойти к ней и решительно объясниться — понятно, плюнуть на нее и найти себе другую — тоже. Но это тоскливое ожидание и надежды непостижимы.
— Это одна из форм трусости.
— Не знаю. Может быть, высшая форма нравственности.

Все новое жадно притягивает к себе человека, и он приветствует даже войны.

С кого-то одного действительно сдирают кожу. И любви больше не остается. Остается только кровь и боль.

Прятать предметы в тайничках — это прерогатива женщин.