Отзывы о книге Уцелевшее

«Если б я, утратив пиетет к Создателю, пожелал избрать себе занятием критику творения, я б воскликнул: меньше содержания, больше формы!»

Вот она, западня яркой цитаты! Какого чёрта, спрашивается, с какой такой целью, я вытащила этот извивающийся лозунг из контекста за самый хвост? Он оторвался и бесполезен, только конвульсивно подёргивается на ладони — скоро затихнет, ящерица отрастит себе новый, пуще прежнего. А я с помощью этой обманки не смогу убедить даже саму себя, что таково, мол, авторское кредо, чудесным образом обнажённая суть.

В фантасмагорической автобиографии Бруно Шульца этими словами галлюцинирует — выкликает их, проповедует, шаманит — отец рассказчика-персонажа-автора-героя-Иосифа, вечный склочник-богоборец Иаков. Личность, безусловно, для наблюдения интересная, для повествования значимая: глубинный обитатель самой жопы Европы — неназванного, безымянного, застывшего, обшарпанно-провинциального, завалившегося в складку времени-пространства географического её центра — место есть, а слова нет. Как-то он в этом месте умудряется торговать материей — в самом бытовом значении слова — штуками сукна или какого-нибудь драпа, если кому вдруг построить пальто или чтобы костюмчик сидел. Хотя гораздо убедительнее у него выходит находить дырки в материи на уровне бытийном, то и дело проваливаться по другую сторону, оказываться с исподу вещей, блуждать там и выныривать снова. Он суверенный маг, «удивительный муж, защищающий проигравшее дело поэзии», самовластный хозяин дома с тысячью дверей и бесконечными анфиладами заброшенных комнат, обильно унавоженных несметными стаями домашних кондоров, попугаев и перелётных птиц павлинов, но стоит служанке деловито махнуть шваброй — и фьють — пропал дом, скукожился волшебник, самотаксидермировались и расселись по пыльным полкам чудесные птицы, осыпаясь перьями и опилками, зашевелились по щелям тараканы. Самое время проснуться после беспокойного сна и обнаружить, что… ну, вы знаете, что обычно обнаруживается в таких случаях: ага, превратился в страшное насекомое… или в коммивояжера...или в пожарника, не боящегося ни пламени, ни щекотки, ни служанки со шваброй. Внезапных метаморфоз Иакова, пламенных и тёмных «еретических» речей Иакова, мелочных разборок Иакова с вуайеристом-Демиургом, подглядывающим в слепое окно за отцом эфемерного, зыбкого семейства — тут предостаточно: как-никак отец. Но вот даже те карбонарии, что не считают преступлением утверждать, будто капитан Лебядкин, например, понадобился Достоевскому для озвучивания собственных стихов, не смогут всучить приведённую цитату в личное пользование Шульцу-Иосифу-сыну, главная задача которого не критиковать и выкликать, не что-то там стихийно восклицать, а просто смотреть и видеть. Или не просто, а сложно, фасетчато, интерстициально, прости Создатель. Видеть за нагроможденной Тобой интроверсией огромных пустых лабиринтов, бездонных пустырей, глухих стен, за путанным кавардаком беспризорных пространств и утраченного времени — и ослепительную суть прошедшего вторника, и внезапно пламенеющую красоту мира, «дрожащего и мерцающего в своих изломах, опасно рискующего вывалиться изо всех мер и правил», и все упущенные возможности бесхозной и бесцветной материи, готовой под этим взглядом течь, деформироваться и мутировать, переливаться фантастическими колерами, «достигшими границ изумления».

«Как пуст сегодня мир. Мы могли поделить его и перенаречь — такой лежал он перед нами открытый, беззащитный и ничей»

Ну вот, внимательнее надо было следить за миром в целом и за Шульцем в частности — так недолго и монополию на творение утратить. Только полюбуйся, во что он превратил выделенный ему для унылого существования пятачок захолустья, какой чрезмерной барочности наворотил в этом бараке, не экономя слов — ни в начале, ни в конце. «Неприметный, неприкаянный, никому не нужный, к пущему несчастью в придачу ещё и гений, властелин мира» (это вообще писатель Шишкин сказал про другого неконтролируемого визионера с перефирии, про Роберта Вальзера — но сверху-то глядя: мы все, наверное, на одно лицо).

Ладно, отставить разговорчики с воображаемыми сущими. Зим пять назад я ехала в Заповедник устраиваться на работу Довлатовым — возникла, знаете ли, потребность помочь повседневному абсурду обрести законченную литературную форму. В дороге читала вот эти самые лавки с клепсидрами. Ничего, конечно, из этих затей не вышло: во-первых, где я, а где Довлатов работа? во-вторых, нафига ему, абсурду, форма, если минуточку подумать? в-третьих, Шульца я тогда тоже забросила, как только перестали мелькать за окном неинтересные пушкиногорские ёлки. Потому что немой автор, как говорится, - какой-то он противоестественно цветистый, как каждый второй закат, увидев который на фотографии или картине, любой ценитель закатов поморщится и усомнится, не многовато ли фильтров часом, не переборщили ли тут с берлинской лазурью, ультрамарином и краплаком? — хотя вот же он, за окном догорает, абсолютно точно такой же избыточный. Универсальное объяснение этой особенности — Шульц, мол, художник, а художники, они какую-то совершенно отдельную прозу пишут, под другим углом, по своим скипидарно-мастехиновым правилам — мне никогда удовлетворительным не казалось. Вы картины Шульца видели? Вот, на обложке, например. Вот этот скособоченный монохромный гойевский кошмарный сон разумных чудовищ, усугублённый отсыревшей охрой. И где же не помню что конкретно, но «жемчужное, полное сладости» и воздух - «воздух сплошь лавандовый и в мягких отблесках»? Как художник Шульц избегает всех своих писательских приёмов. Его лучшие работы — угловатые, безжалостные, почти карикатурно лапидарные автопортреты, черно-белые, что характерно. А на обложке этой брызжущей многоцветьем книги про лабиринты небывалого города, отражённые в лабиринтах неба, куда органичней смотрелся бы другой, посторонний, художник — вот Шагал, чтоб далеко не ходить, а чтоб наверняка — какой-нибудь шагаловский витраж из собора Св. Стефана в Меце.

Тогда, пять зим назад, других вопросов к рандомно заброшенному и забытому Шульцу у меня не возникло — там бы он и остался, как смутная сказка-ложь, без намёков и уроков добрым молодцам. Но вместо этого подспудно принялся прорастать и маячить там и сям. Возьмёшь Мьевиля «Город и город», а там эпиграфом: «Из городских недр возникают улицы-парафразы, улицы-двойники, улицы мнимые и ложные» и вместо того, чтоб следить за местным сюжетом, думаешь, что у Бруно-то Шульца, наверное, тоже всё по принципам квантовой суперпозиции устроено — надо перечитать. Или вот услышишь, как под бит «Ёлочных игрушек» Лёха Никонов шепелявит про «звенящую суть позавчерашнего вторника» - умилишься, какой начитанный, надо бы и мне освежить, пока зубы не выпали. Или спрячешься в чёрном-чёрном ящике от газово-электро-канализационного духа Айн Рэнд — ну и вот, пожалуйста, сколько букв.

«Достигли мы сути или дальше дороги нет? Мы у скончания наших слов, которые кажутся здесь примстившимися, бредовыми и темными»

Подумаю в следующий раз, прежде чем критиковать варение, ... , творение.

Эта книга – не просто картина, это нечто большое. Предположите, что Вы являетесь художником, который задался задачей описать жизнь во всей ее целостности, но при этом, чтобы каждый момент времени был максимально детализирован и направлен на зрителя, как если бы сотни, тысячи ласточек собрались в стаю и ринулись чернокипящим клубком в лицо смотрящему, и это было бы так прекрасно, что зритель не отшатнулся бы с немой гримасой страха, а напротив растворился в моменте движения и пропал, и исчез бы в первопричинном восторге. Что Вы выбрали бы в качестве своего холста? Рубероид неба с гвоздями звезд? Большое поле, занесенное снегом? Гладь океана? Все это так зыбко и недолговечно. Я бы выбрал рулон обоев, каждый сантиметр которого я бы покрыл пятнами света и тьмы. Свернутый в виде свитка холст можно открыть в любом месте, но нельзя охватить все целиком. Давайте попробуем заглянуть в это полотно.

Весна Темное, яростное, мечтающее. Городское, заблудившееся, ночное. Птичье, звонкое, клекочущее. Любовное, мечтающее, невозможное. Утраченное, вечное, прямое. Коричные, пахучие, распадающиеся. Душные, суконные, столетние. Грустный, ползающий, возвращающийся. Картонное, желтое, прошлогоднее. Чайное, кофейное, шоколадное. Измеренное, выверенное, отброшенное. Детское, ностальгирующее, личное. Жаркое, эротичное, невинное. Религиозное, символическое, иносказательное. Испуганный, успокоившийся, преодолевший. Безличное, общее, безымянное. Отцовское, материнское, сиротское. Школьное, бездумное, начальное. Ночное, сонное, прекрасное. Метафорическое, паразитирущее, неизбежное. Ветреное, стихийное, внезапное. Заблудившийся, неотвеченный, забытый. Прекрасное, далекое, добросердечное. Циклическое, возвращающееся, гениальное. Классическое, безвременное, родное.

Лето Тишина. Мрак. Жара. Город. Ночь. Сон. Дом. Школа. Лавка. Национальность. Родство. Корни. Традиция. Перемены. Эпоха. Ностальгия. Улицы. Жизнь. Возвращение. Поиск. Утрата. Люди. Собаки. Птицы. Образы. Метафоры. Иносказания. Иаков. Ангелы. Лестница. Иосиф. Сны. Толкования. Синагога. Детство. Опыты. Постижение. Холст. Краски. Кисть. Выбор. Предпочтение. Судьба. Поэт. Уход. Аберрации. Сюрреализм. Фантастика. Абсурд. Преувеличение. Кошмар. Смех. Насекомые. Страхи. Возвращение. Время. Отдых. Остановка. Продление. Цикл. Побег. Окно. Вагон. Перспектива. Родство. Взросление. Игры. Томление. Вдох. Изгиб. Сладострастие. Духота. Скованность. Совершеннолетие. Эдип. Гильотина. Одиночество. Загадка. Ответ. Поиск. Плеоназм. Мотив. Метароман. Маргиналии. Схождение. Экстаз.

Осень Слышать, дышать, держать, гнать, смотреть, видеть, ненавидеть, терпеть, обидеть, вертеть, зависеть, заканчиваться, теряться, умирать, возвращаться, уходить, возрождаться, прощать, утрачивать, вспоминать, зарисовывать, описывать, создавать, перестраивать, читать, выражать, любить, желать, терять, чернеть, увядать, страдать, вырываться, уменьшаться, оставаться, жить, петь, звенеть, дребезжать, молчать, считать, сличать, разрушать, обманывать, жалеть, соответствовать, застывать, окукливаться, сохраняться, вырываться, облачаться, выпрыгивать, играть, продавать, покупать, обмениваться, верить, надеяться, искать, распадаться, совершенствоваться, восхищаться, гарантировать, проповедовать, вести, лететь, паразитировать, прятаться, растворяться, быть.

Зима Когда в над под за перед и после но вместо если вместе то зачем почему как однажды затем но зря увы во-первых во-вторых наконец чуть-чуть немного сейчас завтра никогда здесь там везде нигде легко сходу сгоряча нечаянно странно неловко вдвоем в одиночку наверняка по-прежнему

И снова весна Ставни закрыты. Художник спит. Не время птицам петь.

Девушка стоит перед полными шкафами с одеждой. Несколько ярких блузочек разбросаны на кровати, джинсы неаккуратной кучей свалены на пол, юбки разных длин и фасонов развешаны на кресле - одна медленно сползает на пол, к туфлям на высокой шпильке и кроссовкам с белой подошвой. А девушка стоит, и слёзы наворачиваются на её глазах. Ей нечего надеть... И я тоже сижу с полной головой мыслей... а сказать мне нечего. Но, как и всякая порядочная девушка, я всё же попробую собраться с мыслями и выбрать из всего их многообразия самые подходящие для сегодняшней Долгой Прогулки.

А причина моей растерянности в том, что рассказы Бруно Шульца сложно оценить словестно, выразить с помощью конкретных предложений то, что автор показал в картинах. В картинах из букв. В начале это воспринимается очень странно. Да что там, мне хотелось захлопнуть скорее сей "шедевр мировой литературы". Это сложно объяснить, но образы автора настолько необычные, что их непредсказуемость по началу сильно пугает:

... подавляя искушение с внезапным криком кинуться на всю эту заспинную жизнь, похватать без разбору полные горсти кудрявых арабесок, этих букетов глаз и ушей, которые росли и множились, вымерещивая все новые побеги и отростки из породительного пупка тьмы.

Но постепенно краски этих рассказов проникают внутрь тебя, раскрашивают лёгкие, текут по венам, пропитывают сердце, и ты уже становишься участником картинной галереи. Ходишь от картины к картине, всматриваешься в детали, оцениваешь мотивы и настроения каждой отдельной картины и угадываешь за всеми этими мельчайшими деталями единый сюжет.

Очень необычная книга и довольно сложная для восприятия. Впрочем, для комментария она тоже не проста. Эта книга относится к числу тех произведений, чтение которых требует определенной подготовки, и уж совершенно точно ее нельзя читать ни залпом, ни потому, что надо. Увы. Медленно читать я давным-давно разучилась, а настроения для подобной литературы вряд ли когда-нибудь дождалась бы, поэтому получилось и почти залпом, и точно потому, что надо. О Бруно Шульце еще пару недель назад мне было абсолютно ничего неизвестно, но уже с самых первых строк стало понятно, что написанное принадлежит руке мастера. Даже не так, Мастера! Правда, несмотря на виртуозное владение словом, неоспоримо одно - это больше Мастер кисти и холста, нежели пера и бумаги. Текст невероятно сложный для восприятия. Его можно сравнить либо с бесконечными кружевами, либо с морскими волнами, глядя на которые невозможно отвести взгляд. Автор буквально рисует каждый образ, каждое действие, каждый предмет - от первого рассказа сборника и до последнего, двадцать восьмого, не покидает ощущение, что ты идешь по тематической галерее работ одного художника. Вот здесь летний безмятежный август, здесь - милый дом, а там удивительный щенок. О, а вон на том полотне слишком много мрачных красок - там и буря, и тараканы, и сумасшествие, и разочарование. А это что? Библия? А вот чистое, неприкрытое отчаяние. Здесь же - щемящая грусть. Я абсолютно уверена в одном - мне не удалось постичь и половины того, что пытался донести до читателя Бруно Шульц. То мне казалось, что я уловила библейские мотивы, то вдруг повеяло язычеством. То я вижу картины, написанные в жанре классического реализма, то вдруг, взглянув под другим углом, захлестывает буйство сюрреалистичных красок и форм. То серьезная философия, то откровенный гротеск на грани стеба. Если вдруг меня спросят, о чем эта книга, я не отвечу. Просто не смогу. Совершенно ясно, что каждый из рассказов автобиографичен. Автор пишет о том, что ему близко и дорого, но придает этому столь необычные формы, что в какой-то момент и автобиографичность уже вызывает сомнения. Здесь все строится на диалоге сына с отцом. Так как все повествование ведется от имени подростка (за исключением, кажется, только одного рассказа), диалог этот по большей мере происходит именно в голове сына посредством образов, ярких метафор, событий, аллюзий и целой кучи еще различных средств выразительности, кои я идентифицировать не в состоянии - образование не то. Наверное, именно это и вызвало во мне некое подобие отторжения - я не смогла сложить в единое целое образ подростка и его вербальное мироощущение. Для меня все это выглядело слишком нарочито, чересчур избыточно. Я увязла в этих словесных кружевах. Мне, к своему стыду, приходилось гуглить некоторые слова и выражения, но, к своей же гордости, делалось это не очень часто. Сложно представить мальчика-юношу через призму этой, без сомнения, невероятной, лексики. Что получается в остатке? Сложно оценивать работу гения, а этот сборник, безусловно, принадлежит перу именно гения, но сказать, что я в восторге, я не могу. И то, что понравилось, тоже не скажу. Скорее, я осталась равнодушна к прочитанному. Мне кажется неправильным оценивать в книге только авторское мастерство владения словом, сюжет тоже не менее важен, а здесь он оказался слишком сложным, слишком многослойным, слишком непонятным для меня.

Как же я понимаю Джонатана Сафрана Фоера, который вырезал из этой книги Бруно Шульца большую часть слов, чтобы между обильными дырками из оставшихся слов составить собственную историю. Прекрасно понимаю, ведь даже мне хочется урвать частицу этих прекрасных словесных оборотов, образов, миражей запихать в карман, сделать их своими хотя бы отчасти, а ведь я не писатель и зависти писательской лишена. А Бруно Шульц звенит и переливается на родном и переведённых языках, значит, знал какой-то секрет... И поживи он подольше, родилось бы не два тощих сборника рассказов, которые по-хорошему, наверное, ближе к одному роману с разрозненными главками, а нечто масштабное и красивое.

То, что Бруно Шульц в первую очередь является художником, чувствуется сразу. Пусть картины его мрачны и даже грузноваты, зато проза даёт возможность писать красками лёгкими и танцующими. Действительно, будто слова Кафки вложили вдруг в уста Пруста, и вот плетётся нить из таких прекрасных и визуально точных предложений вокруг дикой фантасмагории обыденной жизни. Рассказы повествуют о разных вещах, но автобиографический стержень и образы главных героев у них общие, несмотря на то, что многие из них умирают через страницу раз за разом совершенно разными смертями, то превратившись в рака, то в грифа, то прожив кусочек жизни в загадочной санатории под клепсидрой, где время раздваивается и кусает себя за хвост, и ты одновременно умираешь во влажной и липкой от пота кровати, а параллельно продаёшь всякий хлам в своей же лавке. Образ полусумасшедшего, но такого славного отца, абсолютно теряющейся на его фоне матери, прислуги и главного героя, вроде бы и самого Бруно, но с говорящим библейским именем. Все остальные вертятся вокруг этих столпов безумным ведьмовским хороводом на шабаше, читать "понемногу" совершенно невозможно, потому что и без того хрупкая нить повествования теряется в обилии наверченных оборотов, мыслей, метафор (опять же привет Прусту). серия открыток, написанная словами. Нельзя, нельзя разрывать их на части, подобно Фоеру, всё должно быть так, как есть.

А если отвлечься от Кафкопрустов, то в этом интернациональном авторе (Австро-Венгрия, Польша да ещё и еврей, чёрт его разберёт, в чьей он песочнице) проскальзывают черты того восточноевропейского полумагического полуреализма, что есть у Павича или Петровича, только без претензии на пафос. Да и ситуации у Шульца не петропавичевские, только атмосфэра, так сказать.

Всем тем, кто любит набрать побольше воздуха, чтобы с головой погрузиться в мир автора и не всплывать даже тогда, когда он кончится.

«Дети мои! Не бойтесь тех женщин, которые могут вас убить, всадив нож в спину; бойтесь тех женщин, которые могут вас превратить в растекающийся сладкий сироп по вашей же воле» «Зит» С. Парра, песнь XVII, об отношении полов

Быстренько найдите какой-нибудь красивый пейзаж в Гугле, желательно побольше размером, откройте его на весь экран, на все сорок восемь дюймов вашего жидкокристаллического монстра, и попробуйте описать его максимально подробно словами, настолько полно, чтобы на каждый пиксель было по несколько слов, характеризующих пиксель и создаваемую им пару с другим пикселем. Все цвета, оттенки, фактуру, тени, запахи, мысли, ассоциации и ассоциации на ассоциации. Сделайте это так подробно, как только сможете. После этого сходите прогуляйтесь (свежий воздух навевает хорошие свежие мысли), выпейте кофе с кусочком шоколада и снова засядьте за ваше описание.

После этого вспомните Набокова с Прустом, и Толстого для придания объёма, и всех поэтов серебряного века для образности, и максимально нашпигуйте текст неожиданными эпитетами, сравнениями и сделайте так, чтобы простую вещь, всем знакомую и скучную, представить так, чтобы все сказали «ах», а особо чувствительные барышни и вовсе в обморок упали, чтобы поток образов, разбуженный внезапным сочетанием, унёс вас высоко, далеко и за всякие привычные пределы. И чтобы без пошлятины и грязи всякой! И каждый образ чтобы рос, развивался и пускал побеги по сторонам, которые становились бы потом лепесточками, цветочками, созревали затем в полновесные плоды, падали, издавая громкий глухой звук, вызывающи лёгкий звон в ушах, и чтобы кто-нибудь их подбирал бы и сочно хрустел, чавкал, и сок бы тёк по щекам и испарялся с горящих щёк до того, как эти бегущие капли успевали бы превратиться в падающие капли.

Нет, грязи чуть-чуть можно, но и она должна быть такая необычная, чтобы возникало ощущение, что она лечебная или галлюциногенная, что если её взять в руки и начать лепить, то единорог, слепленный из неё, тут же оживёт и начнёт дарить детям конфеты, а их мамам цветы.

А теперь возьмите те семьдесят семь страниц описания пейзажа и представьте, что это всего лишь один кадр, а их тысячи и идут они один за другим, очень плавно меняются, перетекая друг из друга в другого. Такое вот кино и всё это подробнейшем образом описано, каждый кадр, каждый переход кадра, каждая вещь в кадре. Вы не поверите, но это прекрасно.

Эта книга навеяла на меня лёгкую весеннюю меланхолию. Да, именно – весеннюю меланхолию. Всё просто, красиво. Нет, всё просто и даже то, что не красиво, то всё равно может быть так представлено, что оно кажется нам красивым.

Искусство фотографа заключается в игре света. Хорошо настроить свет, отразить его под нужным углом на нужную сторону, большая часть успеха. Шульц хороший светотехник. Мне иногда казалось, что он бегал вокруг предметов с фонариком, чтобы создать тень и нужное освещение, запечатлел это в своей памяти и потом описывал.

«Большой плюс, что в книге было пару слов о Паразитах. О них так редко пишут в художественной литературе, а тут они были представлены в новом свете, то есть, в новой тени, что ещё более необычно. Очень здорово, очень! » — эту часть меня попросил написать С. П. Он гордо расправил плечи, внутри меня, когда я читал строки про тараканов. Правда концовка его немного расстроила и про неё он уже ничего не сказал.

Мне иногда казалось, что я теряю нить повествования, а иногда казалось, что её там вообще нет; больше напоминает жемчужное ожерелье с выдернутой нитью. Некоторые эпизоды поднимались высоко в символические сферы, потом ниспадали на читателя, овеяв его сначала высоким чуть ли не библейским пафосом, затем ниспадали всем своим телесным и грубым, огорошивали, как ведро ледяной воды спящего, а потом испарялись лёгким серым паром, как иллюзии после сна.

Приятные тающие во рту конфетки. Такой, знаете, нежный швейцарский или бельгийский шоколад, цена на который начинается от двух-трёх евро за парочку конфет. Такую кладёшь в рот на язык и ждёшь. Она медленно начинает таять и рот, а затем и всё тело, словно бы пропитывается сахаром, и ты сидишь, или даже витаешь, левитируешь над землёй, поглощённый наслаждением, окутанный негом, под лёгким сахарным кайфом.

О чём сюжет? О городе. О доме. О семье. О близких. Об отце и его ересиархии. О щенке. О саде. О детстве. О сёстрах и манекенах. О мелочах. О птицах. «О Паразитах!» О весне. О парке. О… обо всём. Впрочем, это всё не важно.

Тишину нарушил шум внутри моей головы:

• Пашенька, я ничего не понимаю, где кровь, кишки и прочие телесные жидкости? – я пытался игнорировать его, но он настойчиво зудел и зудел, - где крутой дядька, бегающий с автоматом, и выносящий легионы врагов? Где хотя бы одна постельная сцена, чёрт побери! Где попытки метафизика, а?

• Тсс, замолчи, - сказал я С. П., - замолчи, сядь в позу лотоса, под тем столпом света, ниспадающем на тебя, словно лепестки папоротника, благословляющие нового героя на зачатие эпоса, и наслаждайся образами.

  Сорокинский текст я как-то обозвал деструкцией, в хорошем смысле слова, а самого его сравнил с хирургом, который аккуратно отрезает кусочки, берёт ткани на биопсию и тщательнейшим и самым неожиданным образом их изучает. Шульца бы я сравнил с генетиком, с биоинженером будущего, который берёт ткани и аккуратно конструирует из них нечто новое. Он берёт даже не ткани, а каждую клеточку по отдельности и клетка за клеткой создаёт полотно.

  Мне иногда казалось, что фея дала юному Шульцу волшебный порошок и фломастеры. Он его распылял на мир вокруг и мир становился очень художественным, местами он орудовал цветными фломастерами самых невероятных объёмных цветов и теней. Потом он смотрел на получившийся мир через очки, которые ему дала другая фея, и художественность возводилась в квадрат, а он всё это ретранслировал на бумагу подробнейшим образом.

  С таким пафосом и образностью описывать простые бытовые мелочи сможет не каждый поэт. Этот текст надо читать вслух, он написан именно для такого чтения – я пробовал. Нельзя читать быстро, иначе теряется его невероятная красочность и объём.

  Читал, прочитал и не знал, что писать. Бывает так, что читаешь, и интересно, и необычно, а по завершению и рассказать нечего. Волшебство. Остаются какие-то впечатления, эмоции, но всякие охи и ахи это не будет мне к лицу, да и не умею я охать, а по привычке сурово рубить тоже не получается. Что делать, а? Расстекусь сиропчиком немного.

  Думал, что буду разбавлять Бодрийяра Шульцем, а вышло наоборот. Хочется ещё раз перечитать и всё подробнейшим образом прокомментировать, записывать все ощущения и эмоции, но дабы не возбудить гнева Сатаны на моё бестолковое словоблудие, я заканчиваю. Достаточно.

Что я надеялась увидеть? Почему-то была уверена, что это такое смешение "В прошлом году в Мариенбаде" (обещанный абсурдизм) и "Дороги на Вэлвилл" (обещанный санаторий). Что я увидела? Говно. Мальчик, старательно выкладывающий из говна и палок нечто, что считает оригинальным. Проблема одна. Каждый может слепить точно такое же, если читал хотя бы двух-трёх абсурдистов. Для этого даже не понадобится очищать от говна новые палки. Нет, ещё одна проблема - говно и палки не тот материал, из которого получается прописк в неведомое. У Шульца чересчур простые образы, чересчур ожидаемые сравнения. Кошмарт у меня прошёл без отмечания (отыграюсь потом), так что отметим рецей оперель. Это будет опера. И санатория. Где санатория? Мне не додали. Я сама всем додам. Даже если вы не просили. Тем более, если вы не просили. Клепсидрить ваш бюллетень! Я вам покажу весёлую гармонию настоящую санаторию!

Обильные драпировки передвижной сцены, из-за которых не особо видно сюжет представления, изображают собой хуманизацию прилагательных. Прилагательных много. Выглядят они не очень. На сцене отец главного героя превращается в птицу, забирается на карниз и хлопает руками-крыльями. Так как отец каждый день в кого-то превращается, у зрителей особо интереса происходящее не вызывает. Главный герой исполняет традиционный саундтрек ежедневной оперы - арию Niochom. Новоприбывшие отдыхающие пытаются найти в арии смысл, остальные в это время заняты процессом принятия водных процедур, обсуждают пользу овсяных печений и обильно пукают.

После принятия ванн следует лечение электричеством. Усач в бордовом шлафроке, который со своим неиссякаемым энтузиазмом принял слишком много этих исцеляющих процедур, хватает всех за руки и уверяет, что времена года - это действительно времена года, как ты их, блин, не называй не расписывай. Бывалые отдыхающие морщатся, желая хоть несколько минут побыть в благословенной тишине. Но владелец санатории уверен, что звуки оперы благотворно действуют на нервы, потому пара карликов приталкивает сцену и в помещение с электричеством, где представление продолжается, чему не мешают крики чересчур активно исцеляющихся. Иаков (обычно отца главного героя не называют по имени, но бывалые отдыхающие уже знают все перипетии непрекращающегося сериала) выглядит как ветхозаветный пророк. В принципе, все понимают, что затем последует стилистическое снижение образа, так как это единственный вид юмора, в который умеет автор оперы, но когда Иаков рукой пророка опорожняет в окно ночной горшок, следуют овации (крики проходящих процедуру всё ещё не мешают). Следует активное обсуждение методов правильного очищения кишечника, во время оперы что-то ещё происходит, но никто не обращает внимания.

В обед начинается эротическая часть представления, так как хозяин санатории уверен, что эротика способствует пищеварению. Иосиф затаскивает пару помощниц под одеяло, густо разрисованное разнообразными символами (с ошибками и без оных). Из-под одеяла разносится хихиканье. Один из больных с жёлтыми глазами, скулами и зубами не выдерживает слишком пресного вкуса овсяных галет, вскакивает с места и пытается привнести толику критического мышления в обстановку светлого кафеля и запаха хлорки. Он кричит, что бесконечное обращение к половой жизни отца и слабый закос под Кафку - это выражение мужского эдипова комплекса. Буяна хотят успокоить, остальные отдыхающие объясняют, что просто таков авторский концепт - постоянно рассказывать об отце, так как иных концептов он с его болезнью воображения выдумать не в состоянии. Выбегает бледный автор оперы (в его лице преобладают не жёлтые, а светло-салатовые оттенки) и кричит, что никто не понимает тонкой души поэта. Но жёлтый господин не унимается. Он кричит, что секс с отцом - это выражение тяжёлой маниакально-дерессивной формы сексуального желания, причём не слишком ясно, говорит он с позиций сына или отца, но, кажется, он не особо осуждает обе стороны. Остальные отдыхающие возмущены, но активно прислушиваются, шёпотом передавая друг другу испанские стихи о том, в какое отверстие следует трахать своего отца. На сцене меж тем, осознав, что никто не обращает внимание, актёр, играющий Иосифа, выкидывает из-под одеяла пару манекенов и поёт, что создал искусственную жизнь. Жёлтого господина это с толку не сбивает. Заканчиваются оба представления разом по звонку колокольчика, который призывает к послеобеденному отдыху. Больные санатории разражаются бурными аплодисментами.

Во второй половине дня больные разбредаются по саду. Так как опере в это время запрещается бегать отдельно за каждым больным, то на это время обычно планируются наиболее сюжетные сценки для привлечения внимания. Сам автор играет главную роль, отец спрятан вместе с остальным приевшимся реквизитом. Всё начинается с эротизма - парень обильно кончает на альбом с марками, а также на фигуру Франца Иосифа. Где-то для этого используется бутафорская сперма, сделанная из стирального порошка, где-то автор пытается кончить более естественным способом. Впрочем, зрителей это не привлекает, они давно разбились на нужные группки человек (далеко не всегда на пары) и воплощают способствующий пищеварению эротизм своими силами под взглядами равнодушных статуй. В те редкие моменты, когда автор наконец замолкает, слышно пение птиц, звуки совокупляющихся тел и переливание воды из сосуда в сосуд в громадной клепсидре в конце сада. Чтобы хоть немного придать опере напряжения, автор (Иаков) воплощает на сцене любовь Рудольфа и Биянки - с неграми, плантаторами, австрийскими гвардейцами и всем прочем, что почёрпнуто из захудалого кинотеатрика "Одеон" за углом санатории. Но так как представление не смотрит никто, даже у новоприбывших в санаторию не создаётся впечатление глубокого смысла. Или вообще любое впечатление.

Под вечер бывает бал-маскарад, что, собственно, и создало санатории благоприятную репутации (или на репутацию так повлияли наркотические клизмы - что-то одно из двух точно оказало воздействие). Вместо того, чтобы пользоваться старым реквизитом, каждый день создаются новые костюмы. Жёлтый господин заколот кинжалом и лежит в углу залы, чтобы не мешать танцующим. Из его вен вытекло совсем немого бледно-сиреневой светящейся жидкости, усач, который весь день проходил в шлафроке, сейчас в костюме огородника Боромини, быстро окунает в кровавую лужу перо и накидывает на обоях сонет про соловьёв. Звуки клепсидры из сада стали почти натужными, перекрывая звуки перманентной оперы. Автор вытащил из загашника пропылённого отца и ваяет какой-то сюжет про задержку времени. За сегодняшний день это уже восьмой способ автора показать, как он испереживался из-за смерти отца. Саундтрек всё тот же, всё норовит скатиться в мелодию арии Niochom. Следуют взрывы смеха, иногда некоторые танцующие прямо тут же предаются оздоровительному эротизму, что вызывает неудовольствие среди бывалых отдыхающих, которые считают, что с процедурами не стоит переусердствовать. На сцену не обращают внимания. Автор вытаскивает за шкирку Иосифа и кричит в зал:

• Не расходитесь! Он ещё может превратиться в таракана и это будет не очень похоже на Кафку! В краба! В ещё одну птицу! В гусеницу!

Я художник. Я так вижу.

Любители музыки знают, что довольно часто во время турне какой-нибудь супер-группы типа Deep Purple, Led Zeppelin и им подобных перед выступлением сверхгиганта сначала идёт разогревающая часть — обычно какая-нибудь более второразрядная (однако не менее громкая) рок-команда вовсю сотрясает слушательские барабанные перепонки рычанием своих гитар и грохотом ударных установок, приготовляя зрителей к выступлению монстров рока.

Как мне кажется, чтение сборника сборников новелл Шульца вполне могло бы в этом смысле стать хорошим разогревающим чтением перед выходом на первый план автора уровня Эмиля Золя. Почему именно Эмиля Золя? Просто потому, что, как мне показалось по прочтении «Коричных лавок», Шульц подходит к изображению реалий того, о чём он пишет, ровно с таким же тщанием в описании всех мелочных деталей и детальных мелочей, с каким это делал несравненный мастер реализма Эмиль Золя. Но начнём сначала и по порядку.

Условно говоря, можно представить, что книги состоят из литературной формы (того, как они написаны) и содержания (тех идей и смыслов, о которых в них идёт речь). Проще: бывают книги-формы, и бывают книги-содержания. Самый лучший вариант, конечно же, когда и форма и содержание едины и качественны, когда умное и красивое содержание изложено мастерским литературным языком — тогда мы говорим о хорошести (а то и гениальности) прочитанного.

В нашем случае говорить о прочитанных новеллах Шульца как о книге-содержании, скорее всего, было бы самонадеянно и неверно. По крайней мере мне, потому что для меня какого-либо отчётливо формулируемого содержания, сюжета ни один из двух представленных нам сборников новелл не имел. Ну, может быть чуть более содержательным был сборник «Коричные лавки». Да и то, попробуй сформулировать краткий пересказ прочитанного, и кроме беканий и меканий ничего вразумительного не услышишь.

И потому произведения Шульца, в моём представлении, безусловно относятся к книгам-формам. Не в смысле внешней книжной формы — физические параметры бумажной книги, вес, цвет обложки и гарнитура шрифтов, наличие (или отсутствие) иллюстраций и прочие нюансы бумажной книги. А речь идёт о форме литературной.

И вот тут первый сборник изрядно отличается от сборника второго. Причём в лучшую сторону. Потому что, на мой взгляд, в первых новеллах автор не то, что умело, но я бы сказал, мастерски порезвился с литературной основой своих произведений. Впрочем, не всё так сразу обнаружилось. Потому что прочитав с пылу с жару около 40 экранов (из 411) я книгу отложил вообще, почуяв, что кроме раздражения она во мне ничего не возбуждает. И вернулся к чтению спустя дней 10, прочитав за это время несколько обыкновенных классических русско-литературных книг (Станюкович и Мамин-Сибиряк отличным образом пролечили моё раздражённое восприятие и вернули на спокойное отношение к читаемому и на готовность принять книгу такой, какая она есть). А вернувшись к чтению, решил начать всё не с оставленного в раздражении места, а опять-таки с первой страницы.

Не могу сказать, что что-то решительно изменилось. По-прежнему текст давался трудно, и слегка напрягшись над анализом читаемого я предположил, что всё дело в том, что Шульц в большей степени художник. И потому и в книжной форме он всё равно работает с цветами и красками, с их оттенками и цветовыми формами, причём ещё и в словесно-импрессионистском их виде. И соответственно, в большей степени использует в книге всякие слова и выражения, адресованные более всего к визуалам. Я же, со своей ярко выраженной кинестетичностью, не умею, не способен «увидеть» рисуемую автором картинку бытия, не «вижу» то, что Шульц так талантливо нам рисует и живописует.

Но тут я обратил внимание на то, что тексты первого сборника совсем иначе «играют» при попытке почитать их вслух (вот откуда у меня родилось мнение о талантливости Шульца — см. выше). Художник-писатель Шульц довольно умело играет с фонемами, из которым состоят слова и предложения, и филигранная работа с которыми наполняет читаемое не просто визуальными образами, но звуками и запахами, вкусами и ощущениями. Ну, например, (пример этот не из книги Шульца, а просто из моей бедной читательской головы) когда автор при описании грозы и грома использует слова с многочисленными звуками Р-Р-Р-Р — гРом гРемел, Рокотал, гРохотал, Раскатывался, Рычал и воРочал пласты воздуха, Размазывая встРёпанные комки воРон в Рвущихся лохмотьях ветРа… — при чтении приведённого наброска вслух, по идее, у читателя отчётливо возникает буквально объёмная картина грохочущей грозы. Так и у Шульца чтение некоторых кусков его первого сборника вслух совершенно чётко рисовало 3-d картинку. И тут я возрадовался, ибо самонадеянно возомнил, что раскусил автора и надкусил его крепкий литературный орешек.

Но тут «Коричные лавки» закончились и началась вторая история. И я спустился на землю. И даже ниже. Где на уровень подплинтуса. Потому что пошла игра совсем другого рода. Пошла абракадабра смыслов, чехарда слов, сумятица образов, пошли прыщики сложно связующихся между собой слов и нестыкующихся образов, пошла каша-«недружба» (т. е. когда вместе в один котёл закидывают совсем несовместимые продукты — порой это приводит к кулинарным открытиям, но чаще полученное варево представляет собой такое серо-буро-малиновое месиво отвратного аромата и вкуса, что никакая плевательница не справится с реакцией организма на попытку прожевать бурду). Ну, не люблю я абсурдистские постмодернистские экзистенциалистские штучки-дрючки, ну не переваривает их мой читательский желудок и отбрасывает в непереваренном виде мой страдающий кишечник. Причём, что самое плохое (для меня) — в этой своей второй книге автор не использует описанный выше приём игры с фонемами (по крайней мере я такого рода игры не заметил), отчего не оставляет мне мало-мальской возможности порадоваться хоть чему то в этой повести. Эх!

Впрочем, будем всё-таки справедливы: Шульц порой спохватывался и пытался вернуться хоть к каким-то намёкам на сюжет — ну, в той же новелле «Санаторий под клепсидрой» или в «Додо», однако сюрреалистическое всё равно брало верх и торжествовало. Так что в общем и целом никакого такого особого (и неособого) удовольствия я не получил. Разве что удовлетворение, которое кратко формулируется чрезвычайно просто «Я сделал это!».

Часто свои рецензии я начинаю со слов "не знаю, что написать". Так вот, официально заявляю: раньше я знала, что писать, вот об этой книге - не знаю. Вообще, послушав мнения людей об этом авторе, в частности то, что о нем пишут в предисловии, на сайтах, в биографии, я очень воодушевилась. Я практически желала, прочитать поскорее эту книгу, эти сборники. Затем я наискосок пробежалась по рецензиям. И да, мое воодушевление еще больше возросло.

Потом я открыла книгу. Прочтя первые две страницы (электронные), мне тут же захотелось ее закрыть и бежать от нее подальше. Мой мозг отказывался воспринимать слова в подобном сочетании. Мы все привыкли, что для предметов существуют более или менее стандартные определения. Зима холодная, прикосновения нежные. Шульц подбирал очень необычные прилагательные, которые я ну никак не ожидала увидеть в сочетании с такими существительными. И это меня отпугнуло. Я не могла воспринять текст. Сейчас, после прочтения всей книги, я решила перечитать первый рассказ. И, о чудо! Я его поняла. Может, действительно, мне нужно было привыкнуть к манере писателя, к его мировосприятию. И, как многие замечали в своих рецензиях, второе поприще Шульца отразилось на его текстах, он словно кистью выписывает то, о чем рассказывает. Красиво звучит, и рисует, в конечном итоге, яркие картинки в воображении.

Далее я столкнулась с еще одной проблемой. Вчитавшись в рассказы, я стала связывать слова в предложения, понимать их, но вот предложения никак не складывались в абзацы, и в итоговый рассказ. Я не могла уловить нить повествования. Когда появлялась сюжетная составляющая (а ее было не так много, как хотелось бы), я даже порой наслаждалась, но затем писатель вновь уходил в рассуждения, и я снова не могла сплести текст в единое. Помогало, что рассказы все же связаны между собой. Меня радовало, что герои одни на всю книгу, что, хоть это и не роман, я все-таки слежу за жизнью одной семьи, я привыкаю к ним, переживаю. Самой яркой личностью для меня стала Аделя. Она словно столп этого семейства, самая трезвая, несгибаемая, остов. И когда ее не стало, все двинулось к разрушению.

Останусь при своем мнении, рассказы - не мое. Конечно, все прочитанное нами оставляет свой след в наших характерах, и, возможно, когда-нибудь мне это пригодится, но пока я этого не вижу.

Все, конечно, следует понимать иносказательно... Примечательная особенность моего бытования — то, что я паразитирую на метафорах, позволяю легко увлечь себя первому попавшемуся иносказанию. Таким образом вовлекшись, я потом долго образумливаюсь, медленно прихожу в себя.

Кто он - Бруно Шульц? Художник, писатель, мистификатор? Можно ли рассказать о чём его книги? Мне "Коричные лавки. Санатория под Клепсидрой" показались зарисовками, из которых вырастают картины. В них есть герой (Иосиф), именно он вспоминает истории детства, вспыхивающие яркими красками или тонущие в блеклых туманах, вспархивающие птицами или разбегающиеся тараканами и пауками, звенящие ветром или шепчущие листвой... Есть мать, отец Иаков, Аделя, приказчики - мелькают в сумраке памяти расплывающиеся лица, фигуры, отдельные части тела... Каждый маленький рассказ или картина (для меня больше подходит второе определение) преподносит основную информацию парой предложений, а весь остальной текст - раскрашивание, озвучивание, наполнение запахами и вкусами... В поисках выразительных средств для своего видения мира, автор прибегнул к насыщенным живописным описаниям. Язык книги изобилует замысловатыми метафорами, пафосом прилагательных и велеречивостью эпитетов.

В сборнике "Коричные лавки" прихотливый мир арабесок размывается или концентрируется, уменьшается до полного исчезновения или увеличивается до вселенских размеров, чтобы вплести, зародить эротическое зерно... Уже в первой истории мальчик оказывается стиснутым между коленями кузена, тасующего в руках фотографии нагих женщин и молодых людей в странных позах.

Я стоял, привалясь к нему боком, и глядел на эти нежные тела человеческие отчужденными, невидящими глазами, как вдруг флюид неотчетливого возбуждения, которым внезапно помутился воздух, достиг меня и прошел ознобом тревоги, волной внезапного постижения.

Эрос бродит по коричным лавкам, получившим название по цвету панелей, которыми обшиты стены, по чердакам, где устраивает птичьи свадьбы, по садам, заросшим высокими лопухами, по улице Крокодилов и другим улицам города, он вселяется в старого обнажённого Иакова, принимающего позу кондора или таракана... Эротическая окраска не миновала и природу.

Виной тому старческая невоздержанность лета, его распутная и поздняя жизнеспособность. Случается, уже август минул, а старый толстый ствол лета продолжает еще родить по привычке, выгоняя из своей трухи эти самые дни-дички, дни-сорняки, идиотические и выхолощенные, задарма докладывает с походом дни-кочерыжки, пустые и несъедобные — белые, удивленные и ненужные.

Во втором сборнике рассказов "Санатория под Клепсидрой" настроение меняется. Оно такое же тянуче-размеренное, весенне-летне-осеннее, но вместо эротических ноток проявляется мотив одиночества, усталости, болезненности, старости, смерти... В этих зарисовках время играет с читателем и главным героем, перенося то в прошлое, то в настоящее: "в светлой той щербине дня, в этой бреши времени, открытой на желтую и увядшую вечность"...

Бруно ШУЛЬЦ. Иосиф с Иаковом и террористы (автопортрет и портрет отца).