Рецензия на книгу

• 

  FemaleCrocodile30 апреля 2019 г.

  Профилакторий "У скончания слов"

  «Если б я, утратив пиетет к Создателю, пожелал избрать себе занятием критику творения, я б воскликнул: меньше содержания, больше формы!»

  Вот она, западня яркой цитаты! Какого чёрта, спрашивается, с какой такой целью, я вытащила этот извивающийся лозунг из контекста за самый хвост? Он оторвался и бесполезен, только конвульсивно подёргивается на ладони — скоро затихнет, ящерица отрастит себе новый, пуще прежнего. А я с помощью этой обманки не смогу убедить даже саму себя, что таково, мол, авторское кредо, чудесным образом обнажённая суть.

  В фантасмагорической автобиографии Бруно Шульца этими словами галлюцинирует — выкликает их, проповедует, шаманит — отец рассказчика-персонажа-автора-героя-Иосифа, вечный склочник-богоборец Иаков. Личность, безусловно, для наблюдения интересная, для повествования значимая: глубинный обитатель самой жопы Европы — неназванного, безымянного, застывшего, обшарпанно-провинциального, завалившегося в складку времени-пространства географического её центра — место есть, а слова нет. Как-то он в этом месте умудряется торговать материей — в самом бытовом значении слова — штуками сукна или какого-нибудь драпа, если кому вдруг построить пальто или чтобы костюмчик сидел. Хотя гораздо убедительнее у него выходит находить дырки в материи на уровне бытийном, то и дело проваливаться по другую сторону, оказываться с исподу вещей, блуждать там и выныривать снова. Он суверенный маг, «удивительный муж, защищающий проигравшее дело поэзии», самовластный хозяин дома с тысячью дверей и бесконечными анфиладами заброшенных комнат, обильно унавоженных несметными стаями домашних кондоров, попугаев и перелётных птиц павлинов, но стоит служанке деловито махнуть шваброй — и фьють — пропал дом, скукожился волшебник, самотаксидермировались и расселись по пыльным полкам чудесные птицы, осыпаясь перьями и опилками, зашевелились по щелям тараканы. Самое время проснуться после беспокойного сна и обнаружить, что… ну, вы знаете, что обычно обнаруживается в таких случаях: ага, превратился в страшное насекомое… или в коммивояжера...или в пожарника, не боящегося ни пламени, ни щекотки, ни служанки со шваброй. Внезапных метаморфоз Иакова, пламенных и тёмных «еретических» речей Иакова, мелочных разборок Иакова с вуайеристом-Демиургом, подглядывающим в слепое окно за отцом эфемерного, зыбкого семейства — тут предостаточно: как-никак отец. Но вот даже те карбонарии, что не считают преступлением утверждать, будто капитан Лебядкин, например, понадобился Достоевскому для озвучивания собственных стихов, не смогут всучить приведённую цитату в личное пользование Шульцу-Иосифу-сыну, главная задача которого не критиковать и выкликать, не что-то там стихийно восклицать, а просто смотреть и видеть. Или не просто, а сложно, фасетчато, интерстициально, прости Создатель. Видеть за нагроможденной Тобой интроверсией огромных пустых лабиринтов, бездонных пустырей, глухих стен, за путанным кавардаком беспризорных пространств и утраченного времени — и ослепительную суть прошедшего вторника, и внезапно пламенеющую красоту мира, «дрожащего и мерцающего в своих изломах, опасно рискующего вывалиться изо всех мер и правил», и все упущенные возможности бесхозной и бесцветной материи, готовой под этим взглядом течь, деформироваться и мутировать, переливаться фантастическими колерами, «достигшими границ изумления».
  

  
  «Как пуст сегодня мир. Мы могли поделить его и перенаречь — такой лежал он перед нами открытый, беззащитный и ничей»
  

  Ну вот, внимательнее надо было следить за миром в целом и за Шульцем в частности — так недолго и монополию на творение утратить. Только полюбуйся, во что он превратил выделенный ему для унылого существования пятачок захолустья, какой чрезмерной барочности наворотил в этом бараке, не экономя слов — ни в начале, ни в конце. «Неприметный, неприкаянный, никому не нужный, к пущему несчастью в придачу ещё и гений, властелин мира» (это вообще писатель Шишкин сказал про другого неконтролируемого визионера с перефирии, про Роберта Вальзера — но сверху-то глядя: мы все, наверное, на одно лицо).

  Ладно, отставить разговорчики с воображаемыми сущими. Зим пять назад я ехала в Заповедник устраиваться на работу Довлатовым — возникла, знаете ли, потребность помочь повседневному абсурду обрести законченную литературную форму. В дороге читала вот эти самые лавки с клепсидрами. Ничего, конечно, из этих затей не вышло: во-первых, где я, а где Довлатов работа? во-вторых, нафига ему, абсурду, форма, если минуточку подумать? в-третьих, Шульца я тогда тоже забросила, как только перестали мелькать за окном неинтересные пушкиногорские ёлки. Потому что немой автор, как говорится, - какой-то он противоестественно цветистый, как каждый второй закат, увидев который на фотографии или картине, любой ценитель закатов поморщится и усомнится, не многовато ли фильтров часом, не переборщили ли тут с берлинской лазурью, ультрамарином и краплаком? — хотя вот же он, за окном догорает, абсолютно точно такой же избыточный. Универсальное объяснение этой особенности — Шульц, мол, художник, а художники, они какую-то совершенно отдельную прозу пишут, под другим углом, по своим скипидарно-мастехиновым правилам — мне никогда удовлетворительным не казалось. Вы картины Шульца видели? Вот, на обложке, например. Вот этот скособоченный монохромный гойевский кошмарный сон разумных чудовищ, усугублённый отсыревшей охрой. И где же не помню что конкретно, но «жемчужное, полное сладости» и воздух - «воздух сплошь лавандовый и в мягких отблесках»? Как художник Шульц избегает всех своих писательских приёмов. Его лучшие работы — угловатые, безжалостные, почти карикатурно лапидарные автопортреты, черно-белые, что характерно. А на обложке этой брызжущей многоцветьем книги про лабиринты небывалого города, отражённые в лабиринтах неба, куда органичней смотрелся бы другой, посторонний, художник — вот Шагал, чтоб далеко не ходить, а чтоб наверняка — какой-нибудь шагаловский витраж из собора Св. Стефана в Меце.

  Тогда, пять зим назад, других вопросов к рандомно заброшенному и забытому Шульцу у меня не возникло — там бы он и остался, как смутная сказка-ложь, без намёков и уроков добрым молодцам. Но вместо этого подспудно принялся прорастать и маячить там и сям. Возьмёшь Мьевиля «Город и город», а там эпиграфом: «Из городских недр возникают улицы-парафразы, улицы-двойники, улицы мнимые и ложные» и вместо того, чтоб следить за местным сюжетом, думаешь, что у Бруно-то Шульца, наверное, тоже всё по принципам квантовой суперпозиции устроено — надо перечитать. Или вот услышишь, как под бит «Ёлочных игрушек» Лёха Никонов шепелявит про «звенящую суть позавчерашнего вторника» - умилишься, какой начитанный, надо бы и мне освежить, пока зубы не выпали. Или спрячешься в чёрном-чёрном ящике от газово-электро-канализационного духа Айн Рэнд — ну и вот, пожалуйста, сколько букв.
  

  
  «Достигли мы сути или дальше дороги нет? Мы у скончания наших слов, которые кажутся здесь примстившимися, бредовыми и темными»

  Подумаю в следующий раз, прежде чем критиковать варение, ... , творение.

  82

  14,2K