От Монмартра до Латинского квартала

Это было очень скучно. Примерно так же, как и работа г. грина о графе рочестере. И на самом деле, когда писатель ваяет махровую унылотень о каком-то весьма отвязном по жизни персе - становится как-то очень обидно. Это даже не наплевать в душу читателю, это просто поглумиться на могиле грешника, черт возьми.
Ибо человек, может, всю жизнь положил на то, чтобы о нем написали, как минимум, зажигательно, без всяких там сюслей-мюслей. А на выходе... аргентина/ямайка - пять/ноль.

Вот и здесь. Казалось бы. Такой чувак был. Поэт, плут, бандит, ловелас. Короче, почти что хулиганская версия вовы маяковского из парижей. А что же мы имеем по прочтению.

Некий вьюнош болтается с друзьями по парижам и долго не может лишиться девственности, потом завести подружку, потом стать сутенером. В конце концов смог.
Потом он же долго не может пойти по кривой дорожке, ибо снова страдает по всяким дамам-мадам. Потом наконец-то завелась у него в любовницах кабатчица. И вот пошли стихи прямо изо рта прямо во время попоек.

А там поспела и кривая дорожка. И тут, значит, проявляется некий отвратный момент. Я вообще не против всякой бандитской жизни в книгах, но не в реале, понятное дело. Но меня ни разу не умиляет, когда всякие уголовники, будь они хоть сто раз поэты и гении, исполняют песни под названием "эта гнусная власть вешает меня и моих друзяшек на ближайшем столбе за то, что мы - воры, бандиты, убийцы. вот ведь сатрапы! душители свободы!"

Шта? Да ну? Серьезно? А немного поработать вместо того, чтобы грабить церкви и соотечественников, да отбирать монету у гулящих девиц, вы не попробовали? Робин гуды недоделанные, блин. Веет от такой позиции каким-то ханжеством. Мне, значит, можно потрошить чужое имущество, но не смейте трогать мою шкурку.

В общем, вийон по версии карко всю жизнь, когда не грабит и убивает, ходит и ноет о том, какой он несчастный. Девочки не любят и изменяют, друзяшки всю дорогу болтаются на виселицах, собратья по творческому цеху завидуют и вставляют палки в колеса, с халявой вечно напряженка. А, собственно, самому творчеству уделено как-то очень мало места почему-то.

Нет, вот такое, оно совсем не торт. И даже не пудинг. Унесите это от алисы, плиз.

Хорошее такое погружение в тени Парижа и других уголков средневековой Франции получилось. Только совсем не получилось хоть немного сочувствовать горемычному Франсуа. Так бывает, что несомненно одаренный человек, тянется совсем не к праведной жизни. Манит другая жизнь, которая рисуется большим и веселым приключением, в котором опасности лишь сиюминутны. Кажется, что сейчас выкрутился, и дальше удача и счастливый случай всегда будет на твоей стороне. А ошибки не учат. И зароки, данные себе, не выполняются. А что до обещаний другим... Смешно.

Франсуа Вийон, талантливый поэт и вполне себе умный человек, не хочет совладать со своими влечениями. Уже в конце, когда он мысленно разговаривает со своими пороками, искренне раскаиваясь, тем не менее признаёт их силу над собой, ту власть, что дал им. И говорит о помощи, что они ему когда-то оказывали. Это был момент истины - Франсуа вроде всё понимает, но и признаёт, хоть и негласно, что иная жизнь его не привлекала. Между тем судьба щедро раздавала шансы, которыми он так и не воспользовался. И раз за разом возвращался на единожды выбранную дорогу, иногда, впрочем, пытаясь с неё сойти. Безуспешно. Как там говорится? "Горбатого могила исправит"? Увы, могила уже ничего не может исправить. Лишь поставить точку.

И всё же, конец этой яркой, хоть и беспутной жизни, оказался на редкость глупым и бестолковым. Но таким логичным. И всё же жаль.

Ну а помимо истории Франсуа Вийона, здесь нам представляют Париж улиц со всеми его сторонами. И столько в нём жизни, столько бестолковых деяний, столько разных лиц, столкновений, схождений... Карнавал. Беспечный и жестокий. В котором-то и смысла по большому счету нет.

Воспоминания Франсиса Карко воздействуют как пылкая, эмоциональная, цветистая, но несколько бестолковая речь человека, что спешит скорее поделиться впечатлениями больше с самим собой, чем с читателем. Калейдоскоп лиц сменяет друг друга так быстро, что не успеваешь всмотреться. Оно и понятно – книга наполнена такими именами, которым посвящены статьи, монографии, и не по одной на каждой. Уместить их всех под одной обложкой так, чтобы нигде не торчали углы, ботинки и локти едва ли возможно. Вот и остаётся читателю нестись на полном ходу сквозь дверные проёмы кабаков и притонов вдоль имён, жестов, улыбок и ужимок.

Отдельная прелесть – вставленные в текст изображения произведений, об авторах которых ведёт речь Франсис Карко. Конечно, это не исследование и не холодная выжимка, это личное восприятие тех или иных из великих (и не очень) человеком, а потому текст стоит воспринимать с определённой поправкой на субъективность. Пытаться выстроить отношение к Утрилло, Луи Вакселю, Альберу Марке и десятку других, упомянутых в книге, на основе этой самой книги невозможно, настолько сумбурное и избирательно выхватывает внимание Карко сферы человеческой жизни. Зато возможно почувствовать пульс того вещества, что наполняло душу нищенствующей парижской богемы.

Уместно будет отметить, что Карко пишет живописно, он не столько рассказывает историю, сколько намечает акварельными мазками по мокрой бумаге абрис парижских переулков. Художники, дельцы, разодетые проститутки и пьющая водку собака – все они лишь дополнительный мазок к общему полотну, ими не напичкан сюжет сугубо ради эпатажа, они необходимый оттенок, без которого основной замысел был бы неполным. Как натюрморт, лишённый теней и рефлексов, а вместе с ними и объёма.

Резонно задаться вопросом, а кому может быть интересно такой ворох событий, учитывая необходимость как минимум искать дополнительную информацию по незнакомым именам. А их хватает, если только читатель не специализируется на живописи новейшего времени. Для специалистов болтовня Карко может быть возможность лишний раз взглянуть на знакомых через новую призму восприятия. А для неискушенного читателя – это повод сократить временной разрыв между маститыми творцами и малоизвестными участниками той плавильни, в которой циркулировали многие творческие умы, влиявшие на искусство.

Вблизи сложно рассмотреть за наплывами цветных пятен общий сюжет, настолько щедро Карко рассыпает имена, места и детали, от них рябит в глазах и начинает болеть голова. Но к концу выдаётся возможность окинуть полотно внутренним взором целиком. И хочу сказать, что оно по-своему прекрасно.

Он отомщён.

Монмартр - 130-метровый холм на севере Парижа; Монмартр - символ; Монмартр - история о дешевых клоповниках (разве это все назовешь квартирами или хотя бы меблированными комнатами?); Монмартр - место встречи, которое изменить нельзя.

Сквозь ветви, в неверном свете фонарей из "Проворного кролика" вываливается разномастная гомонящая пьяная толпа их, творцов и деятелей искусства, тех, о ком будут говорить и спустя век с восхищенным придыханием в голосе; а пока они — исключительные пьяницы, задиры, остроумные и не очень, и о каждом из них Карко пишет так, что думаешь: "Господи, Боже мой. Я тебя знаю!".

Изображение богемы, отмеченное у нас в коллективно-бессознательном: шалопаи, алкоголь, наркотики и Высокое Искусство (как минимум, претензия на него). Богема у Карко — его круг друзей, его сердцем к сердцу — не про ту любовь, о которой он пишет пренебрежительно, как, впрочем, и о себе, и обо всех, от насмешливых замечаний переходя к искреннему восторгу, тому, почему стоило тех людей любить; богема у Карко — это люди: живые, настоящие, глупцы и умники, трусы и храбрецы.

Выписывая лицо Утрильо словами, как сам м-сье Морис выписывал пейзажи Парижа, рассказывая в них историю собственной боли, Карко берет и вышибает дух честностью и отчаянием, сквозящем в историях о нем.

Зато Доржелес и осёл Лоло, ставший знаменитостью, — ни секунды отчаяния, только смех, искристый, как пузырьки в домашнем перебродившем вине; осёл, принадлежавший Фредэ, взмахами хвоста нарисовавший картину, получившую название "И солнце закатилось за Адриатическим морем".

Говорит в какой-то момент Карко, и я ему верю — художник, даже если он поэт или писатель, должен быть голоден, пьян, несчастен, болен и страдать; конечно же, да.
Сейчас художник может быть сыт.

А тогда Модильяни спасается тем, что его друг, ценитель, верный поклонник Зборовский, продает свои костюмы, лишь бы Моди было что есть и на что жить.

А тогда — умирают, уходя на войну.

Живут в долг.
Танцуют. Поют. Пьют. Веселятся. Рыдают от отчаяния. Сходят с ума и возвращаются от безумия снова к жизни.

Или переезжают в Латинский квартал, потому что с Монмартра уходит время и уходит слава; и нужно жить настоящую нормальную жизнь, и Карко пытается, и снова рассказывает истории — о людях, о местах, о тех, кого любит и о ком вспоминает с той бесконечной, насмешливой, чуть едкой теплотой.

И если Монмартр это поющая, шальная, безумная молодость, то Латинский квартал — это угасание и в то же время безумный расцвет; когда вдруг оказывается, что чтобы жить, надо работать, а с работой у них не складывается. Складывается с женщинами, которые заботятся о них, как заботились бы мы о брошенных щенках и котятах, — смешных, нелепых, невозможно умилительных.

Аполлинер и Вийон, Бенуа и Утрилло, Жакоб, Пикассо, многие, многие другие, с кем пил, танцевал, веселился и впадал в экзистенциальный кризис Карко — истории их становления, истории их жизни немного больше, чем истории о том, как творят.
Это истории о том, как выживают, выбираются, как раки откидывают свои ракушки, выкарабкиваясь из камней. Острые камни режут ступни поэтов.
Титановая пыль стоит столбом.

Воздух полнится запахом перемен и машинного масла. Времена меняются, и что следует за ними?..

Говорит Пикассо про Модильяни, которому, лежащему под цветами, салютуют полицейские.

Они все отомщены теперь.

Некогда в самом начале универа на невыразимо скучном предмете по основам журналистики я неведомо каким образом наткнулся в тырнете на ужасно интригующий отрывок про Франсуа Вийона, о котором я тогда знать не ведывал, и со ссылкой на роман Карко. Пройдя по ссылке, я начал читать эту вещь и отложил ее только потому, что надо все-таки было хоть что-то написать до конца пары, решив, что спокойно найду ее после. После я напрочь забыл имя автора, а когда спустя время снова столкнулся с Вийоном и взялся за дело более решительно, то обнаружил, что из тырнета этот роман исчез. По итогу я нарыл его в бумажке, нарыл также и "Всего лишь женщину", и собирался нарыть "От Монмартра". Не сложилось, прочитал в электронке, чему не менее рад.

Конечно, сравнивать мемуары с художественным романом не стоит. Интриги и трепет последнего сменились на запойный угар и безысходную иронию реальных персонажей. Насколько они реально отобразились в глазах Карко, конечно, еще спорный вопрос - тот же Вийон мелькает и " От Монмартра до Латинского квартала". Впрочем, в энтропии мировосприятия любого поэта было бы не менее сложно разобраться, так не будем же чересчур придирчивы к господину Карко.

Со страниц его крайне выборочных и довольно-таки беспорядочных мемуаров можно узнать поразительные вещи, например, откуда пришел кубизм. А пришел кубизм, вестимо, от негров (здесь ожидаются возмущенные толпы расистов). Некий недохудожник из Дакара нацарапал портрет брата Макса Жакоба, окружив голову золочеными пуговицами его мундира. После этого распространенная Максом подстава для художников вылилась в обретение парадигмы целого направления: стали расчленять все, всех и вся, Пикассо пишет "Портрет своего отца", идентификация его отца на котором - та еще задача, потому что на картине изображена выгрузка ящиков на набережной Сены, его последователи прячут то здесь, то там в обыденных сюжетах то ухо, то нос... Короче говоря, все массово взялись за изображение самого важного, по примеру угоравшего по неграм Пикассо. Впрочем, в иные времена он угорал по египтянам, финикийцам, византийцам, а живи в наше время, угорал бы по каким-нибудь безмятежным тихоходкам, чью красоту лишь недавно разглядели под микроскопом, и чью красоту мне так воспевали угоравшие по тихоходкам журфаковцы.

Но отбросим в сторону шутки, вернемся-ка лучше к книге. Персонажи ее - мелкобуржуазная богема, поэты и художники, плясуны и певцы (а под градусом кто не певец?), а иногда и все в одном, и непременно - завсегдатаи французских кабаков. Почему французских? Да потому что география задана автором, как будто писавшем научную работу, в самом начале: "От Монмартра до..." Передо мной стояла спортивная задача найти мантию, так вот, господа, чуваков в мантиях здесь до кучи: тот же Макс Жакоб, по просьбам матерей возвращавший их сыновей к домашнему очагу, вечно облачался в клеенчатый плащ, смены которому попросту не существовало из-за нищеты истинного пропойцы. Но куда уж там этой клеенке (ведь и на Гаити женщины вполне могли в клеенках ходить) до безупречной мантии романтика самого высокого пошиба Доржелеса... Вы не смотрите, что он ослом картины рисовал, встречайте по одежке. Хотя здесь я, конечно, передергиваю, Карко своих товарищей (а их много!) описывает так, что остается лишь достать чернил и оплакивать их кабацкие беспробудные будни...

Кстати о Карко и его первой "постоянке". Какая вспышка возмущения последовала за его пренебрежительным высказыванием о журналистике, и в частности, о репортажах! Нет, он совершенно прав в том, что не след заниматься тем, в чем ни в зуб ногой, но писать репортажи и так бездарно... О, если бы он почитал репортажи Киша, обставляющие его мемуары по всем параметрам, небось бы позеленел от зависти, что и так - можно. Киш писал на грани, там было все: и собственные мысли, и эмоции, от неумения уложить которые в жанр репортажа так бесился Карко.

Что в этой книге было хорошо, так это иллюстрации - портреты словесные и художественные одних поэтов и художников другими. Потрясающ портрет Макса Жакоба Модильяни, с глазами-дырками, сквозь которые виднеется тускло-серо-зеленый подмалевок, обозначавший одну из стен очередного кабачка. А его - Максов - набор инструментов я даже скопипастил в чатик аквагримеррв, где иной раз вылезает больше похвастушек разнообразием накупленного добра, нежели достойных работ, этим добром сделанных... Помню портрет (один из, кисти Вламинка) толстяка Гийома Аполлинера, чем-то отдаленно смахивающего на Роберта Дауни-младшего... И другие портреты, где Гийом уже не смахивает на Роберта. А вот того портрета Гийома Аполлинера, с гипсовой головой в черных очках, от которого тащится моя знакомая, преподающая историю искусств, и ценность которого для искусства она пыталась объяснить мне еще в мои школьные годы (ну это, кхм, как при чтении мемуаров удержаться и не удариться в воспоминания?..) в книге, естественно, не было. Зато была серия портретов "Проворного кролика", выполненных Утрилло... А еще масса картин Модильяни, грустным рассказом о котором книга и обрывается. Далее у Карко началась совсем иная жизнь после второго брака, и непостоянный волокита превратился в прпданного мужа. Но не будем о грустном, будемте о нелепом. Что в этой книге было несуразного, так это то, что в подписях к пейзажам и портретам снабжены фамилиями в общепринятом современном написании, в то время как в тексте редактор оставил написание иное, "дабы сохранить дух эпохи", хотя учитывая, что оригинальный язык книги все-таки не русский, а "дух сохраняемой эпохи" - это дух эпохи переводчика, то есть, если не ошибаюсь, Лившица (а если все же не ошибаюсь - то чувака из столь же богемной, но уже российской тусовки), до "Полутороглазого стрельца" которого я все никак не доберусь. Что же было в этой книге плохого - так это того, что редактор, наверное, тоже полутораглазый, раз он не поспешил просклонять иностранные мужские фамилии... Иной раз приходится делать усилие, чтобы вспомнить, что речь идет не о заседающих в кабаках бабах...

Первый роман в книге "От Монмартра до Латинского квартала" посвящен богемной жизни Парижа в начале 20 века, до первой мировой войны. Французский поэт Франсис Карко вспоминает свою бурную молодость, своих друзей - художников, поэтов и писателей, известных и не очень. О творчестве всех этих замечательных личностей рассказано совсем мало, в основном Карко повествует об их жизни: голодной, но веселой (по меркам автора). Честно говоря, читать про эту богемную жизнь было довольно утомительно, какого-то особого "очарования" Парижа, заявленного в аннотации, я не заметила, а "очарование" всевозможных кабаков, притонов, публичных домов, которые посещали герои романа, как-то прошло мимо меня... Тем более, что большинство представителей богемы, упомянутых в романе, мне, к сожалению, незнакомы, за редким исключением. Но, собственно, ради этого исключения (воспоминаний Карко об Утрилло, Модильяни, Аполлинере) все-таки стоило прочитать роман...
Второй роман "Горестная жизнь Франсуа Вийона" по сути немногим отличается от первого - те же кабаки, притоны и публичные дома, только уже в Париже 15 века. На любителей поэзии Вийона, склонных романтизировать облик поэта, роман должен подействовать отрезвляюще (сужу по себе :)). Уж слишком непривлекательным предстает Вийон в изображении Карко. Трусливый, слабый, безвольный человек, подверженный всевозможным страстям. Человек, который бьет женщин и живет за их счет, а также до ужаса боится тюрьмы, пыток и виселицы, но тем не менее, продолжает бродяжничать и воровать, и как только с помощью своих влиятельных друзей и благодетелей выпутывается из неприятностей, тут же, с завидным упорством, нарывается на новые... Вот уж действительно "горестная жизнь"!.. Хотя с другой стороны, о жизни Вийона известно очень мало, о человеческих его качествах - и того меньше, так что... по-моему, можно только предполагать, какой он был человек на самом деле...

Один мой друг, Ж, замечательный человек, о котором я часто вспоминаю, сидя за чашечкой кофе. Очень отзывчивый, но природная застенчивость мешала ему сближаться с людьми, поэтому мало кто знал, что он за человек. А еще он замечательно знал химию и готов был помочь другим. Именно благодаря ему я научилась отличать энтропию от энтальпии и запомнила все константы. Ж жил рядом с Н. Двух менее разных людей сложно найти, но Ж и Н отлично уживались друг с другом. Н был постоянным посетителем вечеринок, играл на сцене в театре и мог за две минуты переписать любую песню на новый лад. Он запросто мог без предупреждения заскочить на чашку чая и остаться у вас ночевать, а рано утром сбежать, забыв на вешалке пакет с мантией и париком. А Е, которого вообще-то звали как Ж, но мы звали его Е, чтобы не путаться. Так вот, Е мог вывести из себя кого угодно. Он готов был спорить обо всем на свете, от количества колец у Сатурна до того, есть ли крылья у тихоходки. Зато он был единственным человеком, способным вывести меня из хандры.

Вам это интересно? Едва ли. Потому что это мои друзья, моя жизнь и мои воспоминания. Для вас всех эти люди никто. У каждого из вас есть свои друзья, свои воспоминания, и на мое прошлое, прошлое обыкновенного человека, вам начхать. И сколько бы я не приводила здесь переделки Н или эрудицию Ж, ничего не изменится. Но вот Франсис Карко считает иначе. Он думает, что если вывалить на читателя два десятка друзей из своего прошлого, то читатель обязательно этих друзей полюбит, как своих. Нет, м-р Кафко, не выйдет. Какими бы замечательными людьми не были ваши друзья, в вашем потоке мысли читателю их и идентифицировать-то будет сложно. Потому что у каждого читателя есть своя жизнь, и ваша ностальгия ему не нужна.

От Монмартра до Латинского квартала, несомненно, далеко. Очень далеко. Быть может, целая жизнь.
Мемуары Карко описывают быт творческих людей в самом сердце Парижа. Людей, дорогих для него, в первую очередь тем, что воспоминания о них возвращают его молодость. И их самих к жизни.
Начало XX века. Писатели, поэты, художники. Виртуозы слова и кисти. Голод и безденежье в лучших традициях.

В общем-то, достаточно меткое замечание. В разное время многие известные личности жили и творили только лишь потому, что в их жизни были те, кто мог заплатить за кусок хлеба для пока непризнанного обществом гения.
Мемуары Карко носят штриховой характер, задавая портреты героев несколькими основными, но точными линиями. Несмотря на мою заинтересованность искусством, знакомых имён встретилось немного. БОльшую часть повествования герои ходят по кабакам и притонам, а после - вновь ищут средства на оплату угла под крышей. Весёлые и занимательные похождения, описываемые автором, для меня были скучны и нелепы. Убеждена, что и Карко они занимали лишь потому, что с этими событиями связаны его молодые годы.
Поскольку из затронутых книгой персоналий, более всего меня интересовали художники, то и дело обращала внимание на события и остроумные замечания, затрагивающие зарождающийся кубизм.

Из занимательных фактов, упомянутые в книге, особенно хочется отметить историю создания картины «И солнце закатилось за Адриатическим морем». Боюсь, это единственная вещь, которая произвела на меня впечатление на страницах мемуаров.
И в копилку любимых описаний, которые хочется смаковать, повторяя вслух...

Не знаю кому бы стоило прочитать эту книгу. Возможно, людям, ближе знакомым с представителями парижской богемы начала XX века, она будет более интересна, нежели оказалась для меня.