Digging to America

Скоро - и этот день недалек - эмигранты сделаются в этой стране элитой. Они не обременены чувством вины. Их предки не крали землю у коренных американцев, никогда не владели рабами. Их совести совершенно чисты.

– И ведь к ребенку не прилагается гарантия. Его нельзя будет отдать обратно, если что-то не сладится.
– Рожденного тобой ребенка тоже обратно не отдашь, – напомнила мать.
– Но меньше вероятность, что тебе захочется его вернуть. Родной ребенок – твой по крови, ты узнаешь в нем свои черты, и потому тебе легче с ними смириться.
– Или труднее, – заметила мать. – Те черты, которые тебе не нравятся в самом себе, такое ведь тоже случается.

Мать Зибы, обвязавшись фартуком со светофором – желтый свет и надпись: ОСТОРОЖНО! У ГРИЛЯ МУЖЧИНА, – плюхнула на стойку горшок и слегка выдохнула.

Современная жизнь сделалась чересчур аморфной.

Выходит, она сама и звонила, а зачем, если эти разговоры так скучны? Что-то вроде вины выжившего, вероятно.

- Я раньше думала, если бы ко мне вдруг подошли и сказали: " Ваш муж только что умер", когда он был совершенно здоров, было бы легче. Но смотреть, как он слабеет, всё больше, больше, - вот что по настоящему ужасно.

Семейные сборища утомительны, правда? Столько людей, все тебя слишком хорошо знают и думают, будто вправе болтать что в голову взбредёт.

Неужели есть особый, отвечающий за это ген? За склонность держаться незаметно, за нелюбовь к общему веселью?

О мучительный маятник романа! Продвижение, и отступление, и тайные раны, и стратегические маневры! Вот уж где сталкиваются две культуры – в борьбе полов!

О, ведь правда же, усыновление – лучше деторождения? Более патетично, более осмысленно. Битси готова была пожалеть бедняжек, всего лишь родивших ребенка.

Выйти на люди – работа. Придется вступать в разговор. Страшно ошибок наделать.

Если они все время будут вместе, они будут воспринимать удочерение как совершенно естественное, – рассуждала Битси.  – То есть они поймут, что это обычное дело. Ни сомнений, ни комплекса неполноценности.

Наверное, это неизбежно, – продолжал он. – Когда человек заболевает, он чувствует, что ему все должны. Становится придирчивым.

Сны стали для него отрадой – они были такими яркими. Словно появилась другая жизнь: чем скуднее бодрствование, тем ярче сны. Однажды, например, ему приснилось, будто у него есть гигантский тигр с ковриком желтовато-седой шерсти на подбородке

Она воображала, будто дедушки-бабушки подбадривают ее и ведут через испытания, как и прадеды, которых она не знала, и пра-пра… и так далее, до самых истоков.

Она верила, что предки заботятся о ней. Была более духовной, чем он, пусть и не традиционно религиозной, и цитировала языческую мудрость: «Благодарность – корень всех добродетелей», которую понимала так: нам следует помнить тех, кто жил до нас.

Она ткет, а раньше преподавала йогу, и пишет стихи и… ох, о чем только мы будем с ней говорить ? – жалобно закончила она. – О детках, – ответила Мариам. – А! – просияла Зиба. – О детках! – Разве мы говорим о чем-то другом в последнее время? – вопросил небеса ее муж.

В этом мире легко творить зло, а вот с добром все сложнее, мне кажется. Легко разбомбить здание в щебенку, но трудно построить, легко причинить ребенку вред, гораздо сложнее решить его проблемы.

Всю жизнь <...> я с нетерпением ждал следующего этапа, спешил вырасти, закончить учебу, жениться, дождаться не мог, когда же вы, дети, начнете ходить, разговаривать, изо всех сил поторапливал, и чего ради? Теперь сам не могу ответить.