Роман с Луной

Не-ет, если ты художник, – воскликнул Кеша с лихорадочным блеском в глазах, – будь им от начала до конца! Иначе какой ты художник? Это ж герои все! Кустодиев ездил в инвалидной коляске и все-таки писал картины!.. Митрохину было за девяносто, он месяцами лежал в больнице – перед глазами одни пузырьки с лекарствами, и – он рисовал пузырьки до последнего вздоха. Все в них было, в этих его пузырьках – и жизнь, и судьба! Дега – ослеп, не мог заниматься живописью. Он взялся лепить скульптуры. Пикассо – девяносто лет – вообще не помнил ничего, впал в детство, но продолжал писать картины. А Репин – у него была какая-то болезнь рук, так ему кисточки сделали специальные, привязывали к рукам и он рисовал. Да если б все великие художники сидели и раздумывали, какая у них будет пенсия, они бы напрасно разметали свои дни!

– Ну, это единицы, – возражал Серафим. – Есть инженеры, а есть Резерфорд, есть математики, а есть Эйнштейн. Как быть тем, кто не единицы? Что должны делать тысячи других людей, которые изо дня в день профессионально занимаются искусством, но их слава не докатилась до Эрмитажа?

– Не знаю, – сурово отвечал Кеша, – не надо себя готовить к тому, чтобы не быть единицей!

Но не процветал финикс, не умножался в Ливане кедр. Мы генерировали в теле мощные потоки жизненной силы, заглядывали в Беспредельное, мы обрели совершенство и уже уверенно продвигались к бессмертию. Однако ни с нашими добродетелями, ни с нашими накопленными заслугами, ни с нашими гениальными способностями, ни даже с нашей темной малостью нам с Кешей, хоть ты тресни, не удавалось сколотить хотя бы небольшой капитал. Я уж не говорю о том, чтобы выкраивать какие-то сбережения.

– Только человек, который нигде не работает, – подшучивал над Кешей мальчик, – может быть таким бодрым в пятьдесят минут третьего ночи!

Все-таки интересно жизнь устроена. Сколько я искала себя. Рита мечтала, чтоб я была драматической актрисой. Сама она, вернувшись с фронта, пробовала поступить в училище МХАТа – в гимнастерочке, в солдатских сапогах, читала «Василия Теркина». Ирину Скобцеву приняли на первом туре, а ее нет. Рита вышла расстроенная, смотрит – идет по двору Качалов. Она к нему: «Ой, Василий Иванович! Я читала „Теркина“, а у меня было настроение не то!..» – «Как ваша фамилия?» – спросил Качалов. Рита сказала. На другой день приходит – ее фамилия вписана внизу от руки. Возможно, от руки великого Качалова!

Но судьба, судьба имеет свои намерения, неисповедимые, неподвластные мольбе и контролю… И мы легко смиряемся с тем, что нам не суждено, сказал Рерих, заначивший для дедушки Толика в Америке гонорар, который, наверное, никогда и никто уж не сможет получить, несмотря на заоблачные старания дяди Коли из Инюрколлегии.

Так реальность для нас остается полнейшей тайной в этом сновидении жизни, иллюзорной и мимолетной, в неуловимом интервале между рождением и смертью.

– Ты бы занялась каким-нибудь делом, Маруся! – озабоченно твердил Фима на протяжении моей невозвратной юности, чуя, как я ускользаю от всего, что имеет какие-то, пускай расплывчатые очертания.

А весна, черемуха цветет, вишни!

– Есть такая английская поговорка: the proof of the pudding is in the eating – «чтобы узнать, каков пудинг, нужно его отведать».

Я скромно пью чай. Думаю, к чему это он? Наверное, хочет заказать десерт.

– В таком случае, – говорю, – я бы хотела пирожное «картошка».

– Не в этом дьело, Мария, – сказал Вольдемар. – Как говорят англичане, сначала business, потом pleasure.

Тут он опять в высокопарных выражениях превознес то обстоятельство, что весь наш подлунный мир, словно Мессию, въезжающего в Иерусалим на белом осле, трепетно ожидает мультфильм «Каштанка». А поскольку он решил стать a kind friend of universe и действовать ради блага и счастья живущих на Земле, то давайте, Мария, гоните уже, что вы там накатали?

Был конец марта, солнце, гололед, все такое яркое, глаза слепит. Нигде ни одного темного уголка, повсюду грязь выступила! Надо же, я и не заметила, как наступила весна. Два с половиной месяца корпела над сценарием, не поднимая головы. Зимой Москву завалило снегом, совсем как в детстве, когда в Елисеевский магазин по улице Горького бабушка везла меня на санках, и голубые сугробы высились над моей головой.

«Март приходит львом, а уходит овцой», – говорила бабуля. Началось великое таяние снегов, город плыл, отражаясь в воде, под порывами южных ветров искажая свои очертания.

В юности я всегда в это время срывалась, уезжала в горы кататься на лыжах: боже мой, Гудаури, Домбай, Чегет, Цейское ущелье, незабвенная Лунная поляна в Архызе!..

Где вы, мои горячие кавказские поклонники – обитатели горных аулов, инструкторы горнолыжного спорта, бывший князь Борис-би в ослепительно белой овечьей папахе, чернобровый Джигит Назимов, Султан Бекмамбетов, с которым мы съехали с южной вершины Эльбруса, причем Султан несся вниз на лыжах, а я – у него на закорках?

Этой зимой я даже на гору в Крылатское не выбралась. Ни в Коломенское, ни в Царицыно!

Кеша мне говорит:

– В теннис мы давно не играли, на горных лыжах не катались. Жизнь летит, как ракета. А мы с тобой, как Гагарин с Титовым.

Потом он внимательно посмотрел на меня и внес маленькую коррективу:

– С Терешковой.

Зато любимой книгой Кеши с недавних пор стал богато иллюстрированный путеводитель «Туризм в Арабских Эмиратах».

– Благословенные края, прямо рай, – говорил он, мечтательно разглядывая на фотографиях теплое море и зеленые пальмы, восточные сладости, а также всемирно известный центр торговли, который издавна славится своими золотым и шелковым рынками, рыбным базаром и рынком пряностей. – Аравия, Маруся, стяжала себе лавры своими пряностями, – важно сообщал Кеша, принюхиваясь к путеводителю. И таинственные ароматы удивительных трав, ладана, корицы, мирры, шафрана, растворяясь в атмосфере загадочного восточного города, доносились до его трепещущих ноздрей. – Во времена царицы Савской, – благодушно объявлял Кеша, – Аравию называли Аравия Феликс, что значит – «Счастливая», надо рассказать об этом нашему Феликсу. Ему будет приятно.

Кеша бредил уже дворцами, знойными базарами, душными чайханами, узкими солнечными переулками, где шумят и волнуют душу восхитительные фонтаны, утопающие в цветах. Ему казалось, среди старинных мечетей толпами скитаются Аль-Рашиды во всех обличьях, старательно выискивая, на кого бы обрушить свою необузданную щедрость.

– Наверно, там нет будней, нет счетов за электричество, нет квартирной платы, нет беспокойства, нет смысла, вообще ничего нет. А потому не задержат меня тут ни снег, ни буйный ветер… Чтоб ты знала, Маруся, – доверительно говорил он мне, – это очень обеспеченное государство – нефтью торгует! А Дубаи – самый богатый эмират. Надо позвонить Феликсу, что-то он давно не звонит. Мы должны тоже поднять цены, чтобы не разориться.

– Вы в рубище должны ходить, босые, как Пиросмани, за миску картофеля расписывать таверны. А вы все боитесь разориться! – внезапно заявила Рита.

Она всегда отзывалась неожиданно по любому вопросу касательно человеческого счастья и мудрости.

– Высоцкий тоже останется в народном сознании в рубище – но в «мерседесе», – парировал Кеша.

Прямо не сходя с места мы принялись разрабатывать стратегию накопления.

Первое. Жестокая экономия.

Всем было предложено затянуть потуже пояса.

– Ладно, – сказал Кеша, – теперь я сам бумагу буду делать. Сварю картонные ячейки от яиц, клея туда добавлю, лепеху такую слеплю. Потом на куски порублю, скалкой раскатаю. Большего мне и не надо.

Второе. Продажа фамильных ценностей.

Сразу на ум пришли книги. Кеша хотел сдать в букинистический собрание сочинений Валентина Катаева, открыл первый том, а там – дарственная надпись: «Рите – от Катаева».

– Эренбурга, – говорит Кеша, – пока не открывал.

– А от Мамина-Сибиряка, – деликатно спросил Фима, – никаких весточек?..

Третье. Всеми силами стараться добывать деньги честным путем, но если вдруг подвернется сомнительная прибыль, не погнушаться, взглянуть на это сквозь пальцы.

Естественно, третий пункт относился исключительно к морально состоявшимся членам нашего сообщества, способным выйти сухими из воды, а именно, к самому старшему поколению.