Роман с Луной

Огромные, от пола до потолка, они являли нам во всем великолепии пустынные серебристые лунные пейзажи, само море Спокойствия простиралось перед нами, темное лунное море, покрытое морскими базальтами, освещенное ровным солнечным светом.

Справа возвышались горы космонавта Андерсена, а перед окном пролегала трещина, которая рассекала дно кратера и терялась где-то вдали, у горизонта.

Пейзаж обрывался и начиналось небо, как виноградная черная краска с мириадами светящихся косточек – звезд. Мы не узнавали ни одного созвездия, этот звездный атлас нашей семье был полностью незнаком, будто сумасшедший сеятель шагал за плугом и хаотически сыпал зерна. Лишь Млечный Путь выглядел привычно, и мы обрадовались ему, как родному.

Неожиданно край неба окрасился голубым. Голубое свечение становилось ярче, сильнее, пока не хлынуло, как цунами, сокрушая дамбы, и не затопило Море Спокойствия, заливая синевой каменистую лунную поверхность. А из-за горизонта выкатилась огромная планета и стала подниматься над Луной, как исполинское голубое солнце.

Вся в очертаниях материков, до боли знакомых с детства, прошитых руслами рек, течение которых несет нас к иным берегам, растительным и животным мирам, скольжение тонкого в грузное, прозрачности в мутное, плоть Земли и образы Неба всходили над нами, напоминая о той прекрасной поре нашей жизни, когда мы все вместе, плечом к плечу, копили на новую квартиру, забывая про время, хлеб и воду.

Солнечный ветер овевал нашу Землю, вспыхивали огни святого Эльма, сквозь разрывы облаков просвечивали лазоревые моря и отчетливо слышались разговоры полузаснувших рыб, – такая живая, пульсирующая, наполненная тьмой-тьмущей созданий – иллюзорных форм божественного. Собирая заслуги по крупицам, объятые безмерной тоской, в течение бесконечно великих эонов они ожидают, пока обретут драгоценное человеческое рождение.

Прах, песок, камни и дерева, жизнь, такая ослепительная, прозрачная и неисчерпаемая, жажда обретения, славы, похвалы, наши страхи разлук и утрат, в сутолоке полдня пронизывали нас солнечное сияние, а также блеск лунного света, перемешанные с ветром, огнем, водой и землей. Корни воображения, снов, галлюцинаций, где реальное остается полнейшей тайной, города, скованные снегами, путь освобождения от череды рождений, храм Гуань-Инь на Благоухающей горе, Мост Поцелуев и дерево Бодхи, которое последним исчезнет при кончине мира и проявится первым при новом рождении.

Промокший, усталый, запыленный, иногда выпимши, Иннокентий возвращался под утро и приносил гонорары. Так Гильгамеш в месопотамском эпосе «О всевидавшем» скитается в пустыне, обросший волосами, прикрыв наготу шкурой льва, стремясь познать тайну богов. Он следует за солнцем по необитаемым землям и сквозь подземные миры. Однако возвращается невредимым из своих скитаний, совершает омовение, сбрасывает львиную шкуру и облачается в чистые одежды. Потом целый день спит, а вечером проглядывает журнал, где Андреич изо дня в день излагает, кому чего от него надо и где.

Привел, стал водить по залам, показывая иконы Рублева, картины передвижников, причем именно такие полотна, которые должен хотя бы раз в жизни увидеть каждый русский: Васнецов «Три богатыря», «Днепр в лунную ночь» Куинджи, «Дети перед грозой» Васильева, «Московский дворик» Поленова, «Утро в сосновом лесу» Ивана Шишкина.

– А что это у него медвежата, – вдруг спросил Гриша, – как прилепленные?

– Надо же, – удивился Кеша, – вы заметили? Их другой художник нарисовал. Не Шишкин, а Савицкий, по дружбе. Сам Шишкин не любил и не умел рисовать животных.

Возле «Явления Христа народу» присели на бархатную банкетку. Гриша забеспокоился, не простудились ли дети, которые купались в реке? САМ – шубой накрылся, а дети голые стоят?

Кеша посмотрел на Иоанна Крестителя в шкуре овцы, символизирующей его дальнейшую судьбу агнца. Тот стоял с вытянутой дланью, указующей на Иисуса.

– Не простудились, – сказал Кеша. – Жара там, как в Анапе, и в Иордане теплая вода. А вот художник Иванов после солнечной Италии в России простудился и умер. Правда, некоторые считают, он умер от огорчения. Двадцать лет писал «Явление Христа народу», еле приволок эту громадину из Рима, преподнес в дар русскому народу, а все смотрят – и не улавливают смысла. Свернули и поставили в угол. Теперь она признана величайшим шедевром мирового искусства. А художника уже не вернуть!

…Это Верещагин, сдвинутый на всяческих баталиях, – рассказывал Иннокентий дедушке. – Горы трупов и черепов, тяжелораненые и контуженные… Так он любил рисовать бои с их необратимыми последствиями! Даже, бедолага, погиб смертью храбрых на военном корабле, вместе с мольбертом, палитрой и кистями, атакованный японскими самураями, когда отправился живописать битву при Цусиме.

Не меньше трех часов они разгуливали по залам Третьяковки, и хотя дедушка Гриша готов был с неослабевающим интересом продолжать осмотр, Иннокентий решил не останавливаться подробно на анализе творчества Судейкина, а просто сказал, что утонул Судейкин в Финском заливе, когда купался летом у себя на даче.

Гриша охал, вздыхал, сопереживал всем художникам без разбору – Исааку Левитану, Врубелю, судьба Кустодиева его страшно взволновала. Но в самое сердце поразила Григория Федоровича непутевая жизнь Саврасова, который, по рассказам Кеши, был простым русским пьяницей, всю жизнь боролся с алкогольным недугом, чуть ли не за бутылку шесть раз повторил для коллекционеров картину «Грачи прилетели». Им, видите ли, подавай только этих грачей! Небось, Саврасов не мог уже на них смотреть.

– Главное в этой жизни, дружище, – поспешил его ободрить Андреич, – не выпускать руля из рук!.. Остальное приложится! А то знаете, как бывает: мечешься, маешься безо всякой на то причины, места себе не находишь, глядь – а ты уже в кювете, и такая у тебя уйма проблем, что о прошлых томлениях можно только мечтать!.. Ибо что такое счастье?..

– После долгих раздумий я пришел к выводу, что счастье, – отозвался Арсений, – это вдруг увидеть божественный свет в окне, или начало весны, дружеское общение, теплота семейной жизни… Любовь – вот единственный смысл, – произнес он с неподдельной болью.