The Lemon Table

В Германии меня сводили послушать новую музыку. Я сказал: «Вы стряпаете многоцветные коктейли. А я прихожу с чистой холодной водой». Моя музыка — это расплавленный лед. В ее движениях вы можете уловить ее оледенелое начало, в ее звуках — ее исходное безмолвие (рассказ Безмолвие).

Любовь — никакая не лампада, боже упаси, это напряженный член и влажное влагалище, рычим мы на этих полуобморочных, самоотрекающихся людей. За чем дело стало? Ну же! Смелей, вы, члено-клиторобоязненное племя! Ручки, видите ли, целовал. Совершенно ясно, что он хотел целовать на самом деле. Ну и почему нет? Да хоть бы и в поезде. Там даже лучше: знай только держи язык где нужно, и качка вагона все за тебя сделает. Туктук-туктук, тук-тук-туктук!

...она добавила: - Так всегда утверждал Билл.
Билл, насколько она помнила, ничего подобного не утверждал, но его посмертные подтверждения очень помогали, когда она терялась.

Конечно, поскольку ты с твоим самоотречением вновь отстранился от нее, вряд ли ее воображение воспламенится настолько, что в одно прекрасное утро ты обнаружишь ее сидящей на чемодане у твоих дверей и томно обмахивающейся паспортом.

Мы просто лошади в наших стойлах, говорила себе Барбро. Стойла не пронумерованы,но мы все равно знаем свое место. Другой жизни нет.

- что ты взял на десерт?

• наполни свою манду медом и позволь мне его вылакать. вот это я называю десертом.

единственно верный способ не доставлять затруднений - это лечь в гроб, а потому я намереваюсь доставлять затруднения как способ оставаться в живых.

на провозглашение вселенских истин людей часто толкает то или иное зауряднейшее событие, значимость которого преувеличивается.

если на десерт подавали виноград, он отодвигал блюдо со словами: "у меня нет привычки употреблять вино в виде пилюль".

когда подали говядину, он кивнул слуге, который поставил перед ним на разных тарелочках грушу и кусок коры, срезанной с дерева минут на двадцать раньше.

мы верим в эволюцию, но только в такую, которая нами заканчивается.

но всякая любовь нуждается в путешествии. всякая любовь символически сама есть путешествие, и этот символ требует воплощения.

здесь, на северо-западном побережье тихого океана, дожди идут чересчур часто. она постоянно слышала от людей, что это, конечно, напоминает ей англию, и она всегда отвечала "да", подразумевая "нет".

ее ложь была настолько нелепой, что даже могла оказаться правдой.

небольшие триумфы зрелости. "итак, грегори картрайт, отчитайся нам в своей жизни по сей день". "ну, я перестал бояться религии и парикмахеров".

постоянное перетягивание каната между природой и цивилизацией - вот что не дает нам загнивать. но, конечно, напрашивается вопрос, как ты определяешь природу и как ты определяешь цивилизацию. это ведь не просто выбор между существованием лесного зверя и существованием буржуа. это... ну... всякая всячина.

Тебе надо просто притянуть ремнями, скажем, тысячу пришедших на концерт к их креслам и тихонечко пропускать через них электроток, предупреждая, чтобы они не шумели, не то получат шок посильнее. Таким образом, ты получишь приглушённые стоны и оханья, и разнообразные подавленные вскрики - это и будет тихая печальная музыка человечества.

Самоотречение означает уклонение от любви и, соответственно, от боли, но даже в этом уклонении есть свои ловушки.

Когда вам последний раз целовали руки ? А если недавно, то смогли ли вы понять, хорошо он это делает или плохо ?

Но главное состоит в том, что у них всё-таки было своё путешествие. Впоследствии его можно было вспоминать, улучшать, переводить из разряда "если бы" в нечто действительное, осязаемое. Вновь и вновь, до самой смерти он мысленно возвращался к этому путешествию. Оно в определённом смысле было у него последним - последним путешествием сердца.