Козлиная песнь

Об этой книге можно сказать теми же словами, какими автор описывает петербургскую улицу: «журчащая, стрекочущая, напевающая, покрикивающая, позванивающая, поблескивающая, поигрывающая». А узнала я о ней на волне увлечения аутсайдерами русской литературы — «Козлиная песнь» была изъята из печати на без малого шестьдесят лет. И немудрено: главные действующие лица — загнивающая поэтическая тусовка, Арлекины и Коломбины, мнящие себя античными богами и погоняемые новой властью. Из бывших декаденди сыплется песок. Все боятся сифилиса, но стихи сочиняют исключительно о сифилисе. Пронзительная, с сумасшедшинкой манера изложения напоминает о двух самых загадочных романах «о пришествии» — название первого, повествующего о рейдерском захвате Сатаной квартиры на Садовой, даже не нужно озвучивать; второй — это «Сожженный роман / Запись неистребимая» Голосовкера, к сожалению, действительно сожженный и полностью не восстановленный. Причем темы сумасшествия у Вагинова проступают даже болезненнее и отчетливее; напусти он в сюжет нимф, оберни все в вакхический реализм — иметь бы роману статус культового и эпохального. Но лишь однажды является в «Песни» потустороннее создание, потусторонний город, и являются не из глубины веков, а из инфантильных фантазий всё той же поэтической тусовки.

Бахтин (который, кстати, становится в ряд к Хайдеггеру, Кундере и Кортасару — всем, в чьих фамилиях я долго по неведению ставила ударение не на тот слог) называл Вагинова (внимание, Вáгинов!) «карнавальным писателем». Наверное, у меня «Песнь» нашла аналогичный отклик, но более девичий: сопереживание скорбящим куклам и смертельно раненым марионеткам, такое себе эмпатическое выслушиванием рыдающего Пьерро («трагедия» переводится с греческого как «козлиная песнь»). Эти трогательные нотки, впрочем, не отменяют то мутное обещание чего-то неприятного, сквозящее даже в самых пасторальных моментах. Все равно что волшебный фонарь вместо сказок Перро показывает порнографические картинки из тех, что так бережно коллекционировал Костя Ротиков. А может, это всего лишь «трупом пахнет», как признается сам автор в предисловии («автор по профессии гробовщик... и любит он своих трупов»). Труп интеллигенции начала XX века выглядит возвышенно и комично. Видимо, придется столкнуться с ним еще не один раз — свое знакомство с Константином Вагиновым я намерена продолжить.

Хотела бы я сказать, что пропала с канала, потому что предавалась языческим ритуалам-тире-вакханалиям и Дионис не хотел отпускать меня в мир смертных. Но, увы, я всего лишь погрязла в судебных тяжбах и меланхолии, а потому хожу, как душа неприкаянная, страдаю, и не могу ни читать книг, ни писать рецензий.

Примерно тем же занимаются герои «Козлиной песни». Весь роман – местами поток сознания, местами простой рубленый текст социалистической прозы, а местами – метафизическо-философское эссе об интеллигенции с идеалами и устремлениями Серебряного века, не нашедшей себя в условиях социализма.

Рабоче-крестьянская часть меня говорит, что надо б им корову, и вот уже герои вместо бессмысленных шатаний по мрачному Ленинграду и тяжких мечтаний о Бельведерах, Дионисах и Филостратах предаются исцеляющему пролетарскому труду.

А та, другая часть меня, которая не хочет иметь отношения к рабоче-крестьянской, а хочет гулять по осеннему Петергофу и обсуждать поэзию, говорит, что трагедию героев Вагинов прописал мастерски. И если бы не странная форма с красивым и затягивающим слогом, я бы эту трагедию не прочувствовала.

И пока поэтически-возвышенного во мне больше, чем колхозного, я говорю, что роман очень хорош. Он странный, местами непонятный, трагичный, и критики в один голос твердят, что Вагинов – гений. При этом он не известен широкому кругу, и читают его только эти самые критики, хотя по времени написания (20-е годы ХХ века) этот роман должен стать классикой.

Сейчас скажу крамольную вещь: если вы не живёте и не бываете в Питере, пройдите мимо этой книги. Потому что львиная доля удовольствия (или возвышенных страданий) при прочтении вы получаете благодаря атмосфере Ленинграда- Петербурга, узнаванию знакомых улиц и особому, петербургскому настроению.

Иначе же в вас взыграет рабоче-крестьянское эго, и роман будет бесить праздными шатаниями героев, бессюжетностью и непонятными оборотами. Но кто я такая, чтобы судить. Корову б мне.

Советую, но с оговоркой.

Главное, избежать общепринятой обстоятельности рецензирования, с ее неминуемым уводом в литературно-аналитические дебри. Ведь, и без того, множество академических и аматорских работ различной тематики были устремлены к связке [Вагинов “Козлиная песнь”]. Мне представляется, что в большинстве своем, эти усилия реализовались удачей, а значит, можно смело (всецело субъективно и рукою неопытной) попытаться соблазнить очередного сомневающегося или просто бесцельно блуждающего к прочтению.

Для меня, наиболее притягательными, в этом произведении, стали два, взаимообуславливающие друг друга, явления: Puer Aeternus (архетип вечного мальчика) и эскапизм; обнажающиеся в карикатурных обликах главных героев и исследуемые Вагиновым с нозологической точностью.

Пуэрство и эскапические фантазмы ключевых героев зачастую приобретают форму откровенных перверсий: одни коллекционируют осязаемые воплощения дурновкусия и пошлости, другие крадут флешбэки из чужих насыщенных, подлинно прожитых жизней, остальные впадают в примитивное донжуанство (аддикцию, сумасходство, et cetera).

Объединительный признак этих тщательно отобранных патологических состояний - нежелание признавать современность и текущую скудную событийность за подлинное, единственно возможное настоящее. Герои все больше живут в черновик, играют словесными конструкциями, живут ими, живут в них. Создают жизнь чернилами на листках; за поля, следует понимать буквально, не выходят! Важно помнить одно: фиктивная гибель в самовольном заточении, постоянное творческое напряжение, и всепоглощающее увлечение абстракцией — это жертва необходимая для реализации величайшего замысла, последнего желания: служить культуре вопреки всеобщему упадку, вопреки человеческому бесчувствию.

Но что делать, если необратимо гибнешь под обстоятельствами? И вокруг, точно нарочно, иные, пленительные примеры обратного: жизни в моменте, устроенности, обладания, простоты.

- Отчего вы критических статей не пишете? - спросил Асфоделиев. - Ведь это так легко. - По глупости, - ответил неизвестный поэт, - и по лени. Я ленив, идейно ленив и принципиально непрактичен. - Воли у вас к жизни совсем нет. Не хотите постоять за современность, не хотите деньги получать.

Спасаться иронией: умалить эту самую современность до фантика, изображающего Кармен, и что силы на ним потешаться. Разорвать замкнутый круг слабыми опытами и подражательством: стать двойником кумира, включить в себя его мир, творить в его манере, принадлежать его любовницам. Стало быть, эти порывы необходимы, поскольку обладают гиперкомпенсирующим свойством и до времени служат защитным механизмом; чтобы уклониться от массовости, чтобы избегнуть трагических компромиссов, чтобы не сойти с ума, чтобы выйти победителем.

Однако, не только действующие лица отвергают действительное и ищут пути сопротивления; современная им реальность, в знак взаимности, тоже не учитывает никого из ее презирающих. Посему, мне ясно представляется следующим конфликт в переплетении сюжетных линий (сбивающем и нередко ускользающим от понимания) - мечтатели против реальности; неистощимое против неизбежного; Которая из сторон окажется поверженной, действительность или ее симулякр?

Здесь читателю предлагается сделать свое предвещание (или, все же, предвещание себе?).

Я не верю в счастливый исход для мечтателей, в особенности для тех, кто страдает комплексом спасителя. Мне всегда казалось, что победит время (всегда настоящее), изнашивая и истощая, все замыслы, все страсти, все восторги, всё. Одни узнают сколь мало желаемым было желательное, сколь бесплодным; другие поймут, что обладание расширяет меру необходимого - думала я о героях в преломлении философии Шопенгауэра. Но спохватившись, добавляла: не все ли равно? Может, они уже победили, невзирая на избираемое ими существование лишением, и сопутствующей ему череде бесконечных душевных опозданий. Главное в другом, их внутренняя жизнь полна тайного значения, способного растворить любые страдательные моменты, любые фрустрации.

Если вы думаете, что мы погибли, то вы жестоко ошибаетесь, -- продолжал неизвестный поэт, играя глазами, -- мы особое, повторяющееся периодически состояние, и погибнуть не можем. Мы неизбежны.

Я до бесконечности возражала сама себе, и только ближе к развязке смогла хоть сколько-нибудь определиться.

Вагинов бросил меня в меланхолические рассуждения, ведь я тоже живу в черновик. Для меня, прежде чем произойти, событие отражается в сознании. Как если бы оно уже случилось и привело к таким-то и другим последствиям, успело коснуться эмоциональных отсеков, и так далее. Значит, жизнь все больше, как боязнь череды неудачных склеек, как пакгауз для мечтаний и целей реализуемых только в воображении.

Время бежит, бежит, а он все еще не начал жить, и в нем что-то начинало кричать, что он больше не корнет.

Я не только ощутила себя прообразом главных героев, но и банально осознала, как мало времени впереди. Теперь хочется вырасти из пуэрства и эскапизма как из чрезмерно утягивающих одежд, всему говорить да, податься куда-угодно, будь то зубоврачебные курсы или написание критических статей… Пусть и примитивнейшим образом, но только бы покончить с инфантильными мечтами. Посему, рекомендую "Козлиную песнь" всем, кто страдает воспоминаниями о призрачном будущем или грезит о прикосновении исчезнувшего мира.