Отец Горио. Шагреневая кожа. Гобсек

Два сильных и мучительных желания боролись во мне во время чтения: необходимость прочитать быстро, тогда как хотелось читать медленно, перечитывать, отводить взгляд и отдаваться сладкому послевкусию каждой фразы; и стремление прочитать как можно скорее, чтобы к этому восхитительному ощущению прибавилась ещё и интеллектуальная сытость, чтобы можно было закрыть книгу и погрузиться в самое приятное, что даёт чтение, – размышление над идеями, осмысление пережитой истории. Вам кажется, что эти два чувства не могут вступать в борьбу между собой? Я бы тоже так думал, если бы их не прочувствовал на собственной... коже?

Это не единственное новое чувство, которое подарил мне Бальзак. Никогда, никогда и никто раньше не показывал мне страсти, сжигающей обречённых игроков в игорном доме. С этой первой малозначительной для повествования детали началось для меня восхищение мастерством автора. Я мог видеть страсть во многих человеческих пороках, но никогда не видел в азарте той же дурманящей красоты, того романтизма, которым мы порой так щедро наделяем ненависть к врагу или зависимость от своего тела.

Никак не могу понять: то ли это самое лучшее, что я читал у Бальзака, то ли последний раз я читал его так давно, что ещё не мог оценить по достоинству его стиль? Каждое слово идеально, каждая мысль закончена, каждая строчка врезается в самое сердце. Откройте книгу на любой странице, и вы найдёте блестящую игру слов, гениальную фразу или же нетривиальные, не затасканные сравнения, заставляющие вашего внутреннего эстета и ценителя красоты замирать.

Это первая книга, в которой автора я чувствую больше, чем персонажа, в которой автором я восхищаюсь больше, чем персонажем. Если вы не хотите даже намёка на спойлеры, то советую пропустить следующий абзац, потому что искушение поделиться впечатлениями с людьми, уже прочитавшими, слишком велико.

В первой части Бальзак наделяет своего героя всем, что может дать творец и природа, он делает Рафаэля идеалом, ангелом воплоти, прекрасным цветком, которому сожалеют постояльцы игорного дома, на пороге которого он появляется. И свой цветок, своё бесценное творение писатель низвергает в ад и любуется своим хрупким сокровищем на пороге смерти. Сколько красоты, сколько безысходности в этой короткой сцене с монетой! Уже потом мы узнаем истинную сущность души Рафаэля, потом станем свидетелями прожитой (впрочем, больше – утраченной) жизни, но сейчас эта короткая сцена – это истинный восторг. И сколько таких в книге, их же просто не перечесть!

Не представляете, как я сожалею о том времени, когда не любил чтение. Но вся трагедия человеческой глупости в том, что ты не понимаешь, что глуп, пока не поумнеешь, не осознаёшь, что читаешь плохую литературу, пока не начнёшь понимать хорошую. И я благодарю провидение, что мне пришлось учиться именно там, где мне раскрыли глаза на красоту классической и, в частности, – французской литературы.

Кстати, раз уж я вспомнил о своём французском… Вы никогда не задумывались о том, почему именно шагреневая кожа? Этого не раскрывает перевод, но, хоть я и читал на русском, расскажу вам секрет: в названии заключено гораздо больше, чем видит русский читатель. С французского chagrin – это ещё и горе, печаль, что даёт названию книги двойное значение. И оба она оправдывает в полной мере.

"Как не остановить бегущего бизона, так не остановить поющего Кобзона", - писал в свое время пародист Александр Иванов о нашем великом эстрадном певце. Почему-то я всегда вспоминаю эту эпиграмму, когда сталкиваюсь с прозой другого великого - теперь уже французского писателя Оноре де Бальзака. Настолько он многословен и назойлив в своих описаниях, что кажется, что бизон будет бежать до бесконечности, как, впрочем не будет умолкать и распевшийся Кобзон.

Но повесть "Гобсек" в ряду его произведений стоит несколько особняком, по крайне мере, для меня. Здесь Бальзак неожиданно предстает довольно лаконичным , правда, насколько этот термин к нему может быть применим. И, как ни странно, ограничив свое словоизлияние, Бальзак смог создать едва ли не самое сильное и прямо-таки эпическое произведение.

На одном из ранних этапов своего существования повесть называлась "Папаша Гобсек". Сразу возникает аналогия с другим произведением автора "Отцом Горио". Кроме аналогии между повестью и романом есть более тесная связь, дело в том, что ростовщик Гобсек и адвокат Дервиль упоминаются в романе, а одной из героинь повести является графиня де Ресто, старшая дочь отца Горио. Такие переходы героев из одного произведения в другое - довольно типичное для Бальзака дело.

И все же, автор убрал "папашу" из названия, оставив только имя, даже здесь проявилась не свойственная автору лаконичность, но заслуга в этом, как мне кажется, не столько самого Бальзака, сколько Рембрандта. Рембрандт - это вам не Рубенс, здесь нет того упоения красками, здесь преобладают темные и серые тона, подчеркивающие силу света, который всегда акцентируется на главном.

Бальзак почувствовал, что по-настоящему гениально передать сущность героя, которого он собирался явить миру, могла бы только кисть Рембранда, и он решил максимально, насколько это возможно, приблизиться в тексте к мастерству великого голландца. Может потому он и Гобсека сделал голландцем, чтобы острее чувствовалась преемственность между художником и писателем. И портрет получился строго в рембрандтовском стиле - сдержанность красок компенсируется мощью освещения.

Образ Гобсека вышел тёмным и мрачным, и в то же время в этой мрачности присутствует необыкновенной силы свет. Самое интересное, что при всей изначальной условной отрицательности этого героя, чего стоит дословный перевод его имени - сухоглот, к концу произведения Гобсек предстает личностью, не лишенной некоторых положительных качеств. При всей своей скаредности, бездушности и полной зависимости от поклонения золотому тельцу, в нем сохранились какие-то понятные ему представления о чести, он может отнестись вполне по-человечески к людям, которые доверились ему без всяких условий. С рассказчиком - Дервилем - у Гобсека даже возникает что-то типа взаимной симпатии.

Сам Дервиль говорит о Гобсеке: "в нем живут два существа: скряга и философ, подлое существо и возвышенное". И подлость, и возвышенность вращаются вокруг главной для ростовщика сущности - золота. "Золото - вот духовная сущность всего нынешнего общества", - откровенничает Гобсек. Вообще в его отношении к золоту присутствует некая магическая составляющая, что-то древнее и тайное, почти библейское, и оно придает ему своеобразный таинственно-романтический ореол. Снова дадим слово Дервилю: "Этот высохший старикашка вдруг вырос в моих глазах, стал фантастической фигурой, олицетворением власти золота".

Гобсек неожиданно предстает мостиком, соединяющим романтизм, на котором был воспитан автор, и реализм, проводником которого Бальзак пытался быть. При всей реалистичности изображаемого мира наживы и деловой жестокости, лишенного каких-либо романтических сентиментов, перед нами предстает последний романтик, имеющий бурную пиратскую молодость, и перевоплотившийся в рыцаря желтого металла. Тема рыцарства позволяет вспомнить пушкинского скупого рыцаря, а пиратские мотивы отсылают к байроновскому "Корсару". В любом случае, Гобсек немало повидал на своем веку, недаром Дервиль говорит: "...я глубоко уверен, что ни одна душа человеческая не получила такой жестокой закалки в испытаниях, как он".

Но золото только инструмент, истинная суть "рыцарства" Гобсека - тщеславие. Вот его кредо: "Тщеславие! Это всегда наше «я». А что может удовлетворить тщеславие? Золото! Потоки золота. Чтобы осуществить наши прихоти, нужно время, нужны материальные возможности или усилия. Ну что ж! В золоте все содержится в зародыше, и все оно дает в действительности". Тщеславие приводит Гобсека к ощущению властителя человеческих судеб, от которого и до комплекса бога недалеко, и он проговаривается: "У меня взор, как у Господа Бога: я читаю в сердцах. От меня ничто не укроется".

Создается впечатление, что Бальзак симпатизирует своему герою, и даже мелькает шальная мысль, что Гобсек - это некое невоплощенное в реальной жизни авторское альтер эго. Ведь Гобсек обладает двумя вещами, которыми всю жизнь стремился обладать его породитель: золотом и умением "читать людей" и их поступки.

К этой книге французского классика у меня двоякое отношение, с одной стороны она очень привлекательна в своем философском звучании, с другой - безумно занудное и скучное чтиво, безмерно затянутое. Я слышал, что якобы сейчас её проходят в школе; когда я учился мы Бальзака не проходили, может он был в программе, но наша литераторша всегда жертвовала часами иностранной литературы в пользу литературы отечественной, против чего мы, собственно говоря, не возражали - про Онегина и Печорина мы уже прочитали, так лучше помучаем их еще, чем читать что-то новое.

Поэтому к "Шагреневой коже" я подходил сам, по собственной воле и был настроен очень радужно, предполагая море удовольствия от такой известной книги, тем более, что суть фабулы романа уже была известна. Меня ждало разочарование, пусть - не горькое, но все же. Я уже писал в других рецензиях, что не люблю занудный растянутый стиль Бальзака. Когда он погрязает в описании интерьеров, видов, внешности персонажей, душевных их состояний, когда ударяется в философские рассуждения, суть которых, как бы ни ценна она была, утопает в словесной воде, я ловлю себя на мысли: "Как же не хватает в Бальзаке Пушкина!"

Возьмите любую пушкинскую повесть, насколько точно и лаконично они написаны, Пушкин доверяет своему читателю, во многом полагаясь на его жизненный опыт, поэтому он не расходует слова на лишние описания, он дает главное, а детали читатель сам додумает. Если дело происходит в гостиной, достаточно одной-двух самых ярких деталей вместо подробного описания, вряд ли читатель, если ему не описать дотошно цвет и форму всех комодов и стульев, вообразит что-то вроде кухни или конюшни.

Представляю каким толстым томом выглядел бы бальзаковский вариант "Станционного смотрителя" или "Пиковой дамы". Да "Шагреневая кожа" и есть "Пиковая дама" а-ля Бальзак.

И дело не в мистической составляющей, я, рассуждая о "Шагреневой коже" меньше всего затрагивал бы мистическую сторону, потому что она здесь далеко не главная, она здесь служит всего лишь инструментом, позволяющим рассказ о ценности человеческой жизни превратить в своего рода притчу.

По сути, жизнь каждого из нас этакая шагреневая кожа, и, чтобы мы не делали, она с каждым годом становится все меньше и меньше, приближая тот день и час, когда скукожится до последней точки, той точки, что будет стоять в конце жизни каждого.

Жизнь - это все, что у нас есть, это - мы сами. И платим за всё мы тоже собой, своею жизнью. Вот почему деньги смогли завоевать такую власть над человечеством? Мир так устроен, что все в нем имеет цену, и деньги стали самым удобным эквивалентом ценности, лучше чем ракушки или зубы леопарда. Но они лишь эквивалент, а настоящая валюта, та, которая принимается всевышним банком, это - наша жизнь, цена есть всему - нашим дням, усилиям, желаниям, надеждам. Всё чего-нибудь, какой нибудь частички нашей да стоит.

Вот об этом и хотел сказать Бальзак, а еще о том, чтобы по-умному торговать с миром, чтобы не ошибаться в своих желаниях, потому что часто нам кажется, что мы остро нуждаемся в чем-то, а получив это, понимаем, что оно нам было не нужно, а ведь уже уплачено, и в этом банке отмены сделок не бывает.

Так что не нужно искать в антикваре следов Мефистофеля, да и Рафаэлю далеко до Фауста, он же не истину ищет, а удовольствий. Вот почему раньше я вспоминал пушкинскую "Пиковую даму", они - Рафаэль с Германом - одного поля ягоды. Это испытание было послано Богом, ну, а кто же еще испытует человеков? Вот и послал он Рафаэлю лоскут шагреневой кожи, чтобы о его истории поведал Бальзак, а прочитавшие её, на примере этом научились дорожить своей жизнью, да призадумались бы о том, на что и как они её тратят. А вот Рафаэль был выбран на эту роль, возможно, совсем не случайно, это испытание ему прилетело за дерзкую попытку сочинить трактат "Теория воли", воля же самый лучший оценщик жизненных трат, вот и докажи, что можешь ею пользоваться, прежде чем трактаты писать.

Из положительного: порадовала встреча со "старым другом" Растиньяком. Он и здесь, как и в "Отце Горио", верен себе и цель жизни видит в благополучной женитьбе. Ну, и гордость за то, что самая красивая женщина Парижа - Феодора - русская.