Цитаты из книги Соломинка

Ветер — ветер. Вырвался волосок и пристал к губам, но в холоде не услышит, что говорит идущий наискосок через двор от арки, а он говорит, что вышел молча рассматривать, как хороши везде люди, как лица бледны, пестры их. Это весна пришла сюда по воде и задержалась. Щёки свои сырые не показывай строки читающим. Мёдом одним их кормили всю зиму — до слёз ли в конце болезни? Это мы — продолжаем, мучаемся, садним. Кто эти люди — все эти люди? — если мать ушла на работу, Нинушка в восьмом поту съёжилась под землёй, а Вера сидит на стуле с валидолом во рту. — Вера, что у тебя во рту? — Крошки хлебные. Гули, гули, птицы мои, к больным ногам, к спине горбатой, к раковым облакам докоснитесь крыльями, чтобы стала я ой да как перо голубое — легка-легка, а пока что-то слишком устала я. — Вера, ты просто старая. (Высоко река омывает ноги босые.

Бабуска, бабуска, мы смелые, мы больсые!..)

Если в мире холодно, значит апрель высок. Вся эмаль сошла, показалась земля такая, будто кто-то глину мял, а потом обжёг. Не огнём — руками. Этот кто-то может с любовью своей к труду человека наверх поднять и отмыть от сажи. — Вера, что у тебя во рту?.. Головой помотает. Язык покажет.

За окном, за деревом, за площадкой, за соседним домом, за ним и ещё, ещё — есть пространство — не спрятаться — смерти с ваткой. Медсестра выходит. Выключатель — щёлк. Есть река с придыханием там, где яма. Над ключом холодным от судороги поёшь. Открывается дверь. В халатике входит мама. Но и этим мёртвого не проймёшь. Как над веками пальцы плясали, кого играли, навсегда закрыли, залезли, шипя, в карман. Жили-были дети мы, трали-вали, пирожок песчаный съели — один обман. Закрывается дверь. Никого. Пробегает мышка. Убегает в белый, присыпанный хлоркой лес. Это воздух, воздух, любовь моя, не одышка. Это счастье, счастье, любовь моя, не болезнь.

Как будто я знаю, куда приведёт меня память, пчела повивальная: плакать и медленно падать. Терновый мой вестник, последний мой провожатый, жестокий и звонкий, к щеке опалённой прижатый. Как будто я знаю — июнем иду налегке — какая из улиц спускается к самой реке. Там всё ещё заросли, белые цветники, ивовые заросли, дымчатые венки. Полощут бельё, и вода забирает на дно то ленту, то юбки воздушное полотно. Одна наклоняется. Икры блестят от воды. И овод гудит. И вода размывает следы. Другая под нос напевает, свивает жгуты. Над ней стрекоза, синева, пустота высоты. Так просто, как всё, что вокруг происходит всегда, — и овод гудит, и следы размывает вода. Как будто я вижу, вот тут подглядела случайно, как падает камень, как щепку уносит, качая. С корзиной тяжёлой идут, поднимаясь, легки, неясные тени, забытые старики, совсем ещё юные, гибкие — не спугни. Они ведь уверены, что совершенно одни.