Соломинка

Ветер — ветер.
Вырвался волосок
и пристал к губам, но в холоде не услышит,
что говорит идущий наискосок
через двор от арки, а он говорит, что вышел
молча рассматривать, как хороши везде
люди, как лица бледны, пестры их.
Это весна пришла сюда по воде
и задержалась. Щёки свои сырые
не показывай строки читающим. Мёдом одним
их кормили всю зиму — до слёз ли в конце болезни?
Это мы — продолжаем, мучаемся, садним.
Кто эти люди — все эти люди? — если
мать ушла на работу, Нинушка в восьмом поту
съёжилась под землёй, а Вера сидит на стуле
с валидолом во рту.
— Вера, что у тебя во рту?
— Крошки хлебные. Гули, гули,
птицы мои, к больным ногам,
к спине горбатой, к раковым облакам
докоснитесь крыльями, чтобы стала я
ой да как перо голубое — легка-легка,
а пока что-то слишком устала я.
— Вера, ты просто старая.
(Высоко река
омывает ноги босые.

Бабуска, бабуска, мы смелые, мы больсые!..)

Если в мире холодно, значит апрель высок.
Вся эмаль сошла, показалась земля такая,
будто кто-то глину мял, а потом обжёг.
Не огнём — руками.
Этот кто-то может с любовью своей к труду
человека наверх поднять и отмыть от сажи.
— Вера, что у тебя во рту?..
Головой помотает. Язык покажет.

За окном, за деревом, за площадкой,
за соседним домом, за ним и ещё, ещё —
есть пространство — не спрятаться — смерти с ваткой.
Медсестра выходит. Выключатель — щёлк.
Есть река с придыханием там, где яма.
Над ключом холодным от судороги поёшь.
Открывается дверь. В халатике входит мама.
Но и этим мёртвого не проймёшь.
Как над веками пальцы плясали, кого играли,
навсегда закрыли, залезли, шипя, в карман.
Жили-были дети мы, трали-вали,
пирожок песчаный съели — один обман.
Закрывается дверь. Никого. Пробегает мышка.
Убегает в белый, присыпанный хлоркой лес.
Это воздух, воздух, любовь моя, не одышка.
Это счастье, счастье, любовь моя, не болезнь.

Как будто я знаю, куда приведёт меня память,
пчела повивальная: плакать и медленно падать.
Терновый мой вестник, последний мой провожатый,
жестокий и звонкий, к щеке опалённой прижатый.
Как будто я знаю — июнем иду налегке —
какая из улиц спускается к самой реке.
Там всё ещё заросли, белые цветники,
ивовые заросли, дымчатые венки.
Полощут бельё, и вода забирает на дно
то ленту, то юбки воздушное полотно.
Одна наклоняется. Икры блестят от воды.
И овод гудит. И вода размывает следы.
Другая под нос напевает, свивает жгуты.
Над ней стрекоза, синева, пустота высоты.
Так просто, как всё, что вокруг происходит всегда, —
и овод гудит, и следы размывает вода.
Как будто я вижу, вот тут подглядела случайно,
как падает камень, как щепку уносит, качая.
С корзиной тяжёлой идут, поднимаясь, легки,
неясные тени, забытые старики,
совсем ещё юные, гибкие — не спугни.
Они ведь уверены, что совершенно одни.