Цитаты из книги Зеленый дом

О дожде перед наступлением ночи

Подобный дождь бывает лишь, когда нисходят сумерки на города, и, тяжко разверзаясь, небосвод земле избыток влаги отдает.

Ни чистоты, ни свежести в дожде, он только черноту плодит везде, с листка на лист, с карниза на карниз, как сажа, как чернила, льется вниз.

И посреди наставшей темноты вдоль улиц распускаются зонты, немедля поднят каждый воротник: над всей землею ливень в этот миг.

Камины гаснут: все дрова в дыму. Протяжным шумом наполняет тьму британский дождь холодный, проливной над каждым городом, над всей страной.

ПРОЩАЛЬНЫЙ ТАНЕЦ

Уже давно совсем темно, почти что пуст шинок; клиент почти допил вино, и вовсе одинок; пьянчуга улизнуть решит под шарканье метлы, когда хозяин поспешит перевернуть столы. Вспотевшим за день господам уже не до затей; никем не снятые мадам уже не ждут гостей; и в горле высохшем першит и все невеселы, и грустно,что шинкарь спешит перевернуть столы. И вот, печальный мой собрат, я чувствую нутром, что я сегодня был бы рад побыть святым Петром. Я долго угощал бы вас, и не спешил отнюдь, боясь,что кто-то даст приказ столы перевернуть.

Поздняя песнь Тропки осенние в росах, клонится год к забытью, глажу иззубренный посох, позднюю песню пою; знаю, что всеми покинут, так что в собратья беру угли, которые стынут, и дерева на ветру. Сорваны все оболочки, горьких утрат не сочту; там, где кончаются строчки, вижу одну пустоту. Ибо истают и сгинут — лишь доиграю игру — угли, которые стынут, и дерева на ветру. Родиной сброшен со счета, в чуждом забытый краю, всё же пою для чего-то, всё же кому-то пою: знаю, меня не отринут, знаю, послужат добру угли, которые стынут, и дерева на ветру.

Жить, замуровав себя, – жестоко, ибо кто подаст надежный знак, не известно ни числа, ни срока, давят одиночество и мрак. Радость и жестокость – что желанней? Горше и нужнее – что из них? Мера человеческих страданий превосходит меру сил людских.

Надо чашу выпить без остатка, до осадка, что лежит на дне, ибо то, что горько, с тем, что сладко, непонятно смешано во мне. Я рожден, чтоб жить на этом свете и не рваться из его оков, потому что все мы – Божьи дети от начала до конца веков.

/«Я сидел в прокуренном шалмане»/

Мы, разделившие с пылью летящей судьбу, мы, у которых начертана гибель на лбу, мы у которых и общего — разве что цель, все-таки многого алчем и жаждем досель: хлеба от хлеба, который без нас испекли, плоти от плоти (как мы стосковались вдали!), силы от силы, что стала добычею тьмы, места от места, с которого изгнаны мы. Мы, что все время сбивались с прямого пути, свято желая хоть что-то святое найти — окаменели сердцами, никто не припас времени на доброту и на мудрость для нас. Сделай же так, чтобы сгинула наша беда, минула горечь… Мы скоро уйдем в никуда: хлеба нам дай и вина, на тропу отведи, и, наконец, беспощадным судом не суди.

Конец лета По стеклам ливень барабанит, последний флокс отцвел в саду. Я все еще бываю занят — пишу, работаю и жду. Пусть кровь порядком поостыла, пусть немощей не перечесть — благодарю за все, что было, благодарю за все, что есть. До щепки вымокла округа; пусты скамейки; вдалеке под рваным тентом спит пьянчуга, девчушка возится в песке. Переживаю виновато — а в чем виновен я — Бог весть — и тот потоп, что был когда-то, и тот потоп, что ныне есть. По стеклам ливень барабанит, внахлест, настырный и тугой; но прежде, чем меня не станет, я сочиню стишок-другой. Хоть жизнь меня не обделила, но не успела надоесть: благодарю за все, что было, благодарю за все, что есть.

Затянувшийся развод Я все еще вижу твою доброту, как что напишу, так тебе и прочту — но ты промолчишь, вот какая беда: любовь хоть была, да сплыла, — а куда? Почти неизменным осталось житье, — ты штопаешь мне вечерами белье, чтоб мне в бардаке не сгорать со стыда: любовь хоть была, да сплыла, — а куда? Хоть нет ничего между нами сейчас, опять-таки ты залетела на раз; но ты не волнуйся, аборт — ерунда; любовь хоть была, да сплыла, — а куда? И даже бывает, всему вопреки: со мной засмеешься, коснешься руки — однако и это пройдет без следа; любовь хоть была, да сплыла, — а куда?

Заезжий двор, клетушки, заглохший палисад; чуть утро — запах стружки всплывает невпопад. Стучат тарелки где-то. До жалости мала, скользит заплатка света вдоль шаткого стола. Уже слегка привянув и подвернув края, висят листы каштанов; замшавела скамья; под буком темнокорым, прозрачна и светла, смесь пыли с мелким сором слетает со стола. Объемлясь дремой тяжкой, скучает палисад, спят и сверчок, и чашка, и дикий виноград; затишье, полдень, лето, от зноя тяжела, скользит заплатка света вдоль шаткого стола.

Тост над вином этого года Орех и персик — дерева; скамей привычный ряд; я чую лишь едва-едва, что мне за пятьдесят. Вот рюмку луч пронзил мою, метнулся и погас, — я пью, хотя, быть может, пью уже в последний раз. Пушок, летящий вдоль стерни, листок, упавший в пруд, зерно и колос — все они по-своему поют. Жучок, ползущий по стеблю, полей седой окрас; люблю — и, может быть, люблю уже в последний раз. Свет фонарей и плеск волны, я знаю — ночь пришла, стоит кольцо вокруг луны, и звездам нет числа; но, силу сохранив свою, как прежде, в этот час пою — и, может быть, пою уже в последний раз.

Я дома целый день, но я уже не здесь; что написал — при мне, таков багаж мой весь; на книжных полках пыль — не дом, а конура; постель, в которой сплю, освободить пора. Мне надо бы уйти — не знаю, есть ли толк, однако свой уход осознаю как долг; я сочиняю роль, я сам себе суфлер, однако глух мой слух и равнодушен взор. Давно я ни друзей, ни близких не встречал, во всем — одни концы и никаких начал; я нужных слов ищу — да только все не те, мне кажется, что я подвешен в пустоте. Ни в будущее нет, ни в прошлое путей, есть вести лишь о том, что никаких вестей. Ночует мышь в норе, скворец живет в гнезде… И только человек способен жить нигде.

На станции подземки Как же спят устало, как же спят устало, кажется, при всех своих вещах, сотни исхудалых, в старых одеялах, в пыльниках и трепаных плащах. Шорох монотонный вентиляционный, лампочки, тусклее, чем всегда, светят еле-еле; и, спеша в туннели, не тревожат спящих поезда. Как же стал им дорог свет родных каморок, прежние, безоблачные дни; вижу их, на матах тяжким сном объятых: как печальны, как бедны они! Как же спят устало, как же спят устало люди здесь в военную грозу, — бомбами распорот их злосчастный город, и спокойно только здесь, внизу. Но уйти рискую в темень городскую, — пусть сирены вой еще не стих: там, борясь со страхом, я умоюсь прахом, будь что будет — я один из них.

Возле Ганновера (Лейферде) Повыдохлось пламя, иссякло тепло, нас город не любит, нас гонит село, шагаем, шагаем — вот так-то. Мы всё позабыли в дожде и в росе, мы дальше от жизни, чем думают все, кто может нас видеть у тракта. Желтеет пустырник и ежится дрок, мы ночью сидим у железных дорог и пальцы грызем, чтоб согреться, и только блестит, как в слезах, колея — провал разделяет владельцев жилья и тех, кому некуда деться. Шлагбаум звенит, значит, близок экспресс. Видать, в пассажирах горит интерес к бродягам, столпившимся кучкой! Нам машет из поезда множество рук, — ну, что же, пойдем на взаимность услуг: мы тоже вам сделаем ручкой!

Старик у реки Где город кончается и переходит в поля, где илом и гнилью прибрежной пропахла земля, замшелый рыбак доживает свой век, и вода течет с незапамятных лет сквозь его невода. В привычку — стряпня и починка сетей старику, из города носит и нитки, и шпиг, и муку; он дружбы не водит ни с кем, но со всеми вокруг знаком, и выходит к порогу на первый же стук. Бывает, зайдет поселенка, укупит леща, к нему плотогоны погреться бредут сообща, садятся к столу, коль погода снаружи дурит, и все умолкают, когда старикан говорит о мерном теченьи реки, о сетях на ветру, об илистых поймах, о рыбе, что мечет икру, и губы похожи его на сочащийся сот, на гриб-дождевик, от которого споры несет. Даются слова всё трудней и трудней старику, не так уж и много рыбак повидал на веку, и за день устал, и давно задремать бы ему, и сплавщики тихо его покидают в дому.

Зимний садовник Помидоры последние сняты с кустов, догорели ботва и листва. Сад ухожен, и пуст, и к морозу готов, и шуршит под граблями дресва. Розы вкопаны в грунт, как обычно зимой, всё закончено, и потому я сезонных рабочих отправил домой, чтобы с садом побыть одному. Только вяло глядит из песка сельдерей, да по трубам шумят ручейки, и на грядках, за стеклами оранжерей, из земли прозябают ростки. Соки съежены в стеблях, кончается год, солнце медлит всходить поутру, и дрожащий на уксусном дереве плод морщит старческую кожуру. С каждым днем всё жесточе, всё злей холода, и порою рукам тяжело спозаранок садовничать, — лишь иногда дышит в стекла скупое тепло. Одинок я, набрякшие руки грубы, но стою, примирен до конца с жизнью, ибо она не презрела судьбы клубня малого и деревца. Будь прославлен, о город, цветущий для всех в дни, когда облетели давно даже астры в саду; будь прославлен, орех, постучавшийся веткой в окно; снежноягодник — зрелая крепость ядра, стекленеющих ягод литье; будь прославлена, первых метелей пора и земное служенье мое. Кровь еще горяча, — я не думал вовек, что она так чиста и жарка, что еще пощадят меня ветер и снег, как щажу я на ловле малька. Так, сегодня я — дым, отогревший в горсти пробужденное семя и всход, слаб и мал, как они… Но не должен пройти мимо тех, кто еще расцветет.

Щедрое лето Возле джутовой фабрики, в полдень, вдвоем прилегли на горячий песок. В зное летнего дня утопал окоем и поблескивал женский висок. Пыль мешков и пеньковых волокон насквозь пропитала и горло, и грудь, и с растресканных губ им не раз довелось каплю собственной крови слизнуть. Так лежали, макая свой хлеб в молоко, колотье унимая в груди. Шелестящая осень была далеко, и одна лишь теплынь впереди. Шелушился загар, и густым, словно сок, воздух был в эти летние дни, и о доме, что стал бесконечно далек, говорили впервые они. И в полуденный зной были чувства чисты, становились всё мягче слова. На бегониях красных не сохли цветы и еще зеленела трава. Беспредельная щедрость являлась во всем, и жарой исходил небосклон, — так лежали у фабрики в полдень, вдвоем, слыша долгую песнь веретен.