Дев’ять оповідань

Я не издеваюсь. Честно. У меня просто лицо такое.

Он положил руки на стол и опустил на них голову. Болело всё, с головы до ног, и казалось, все зоны боли связаны между собой. Он был словно рождественская ёлка, обвитая гирляндами лампочек: стоит испортиться одной и они гаснут все разом.

— Что это, по-вашему? — спросил он.
— То есть как — что? Это моя рука. Это рука.
— Откуда вы знаете? — спросил Тедди. — Вы знаете, что она называется рука, но как вы можете знать, что это и есть рука? Вы можете доказать, что это рука?

Быть кем-то, а не казаться кем-то - еще не значит, что ты незнайка.

Послушай, вот я бреюсь — нет, ты только послушай, — бреюсь, и вдруг здрасьте, она зовет меня через всю квартиру. Я недобрит, морда вся в мыле, иду смотреть, что у нее там стряслось. И знаешь, зачем она меня звала? Хотела спросить, как по-моему, умная она или нет.

Меня пронзила мысль, что, как бы спокойно, умно и благородно я ни научился жить, всё равно до самой смерти я навек обречён бродить чужестранцем по саду, где растут одни эмалированные горшки и подкладные судна и где царит безглазый слепой деревянный идол - манекен, облачённый в дешёвый грыжевой бандаж.

Обычно явные истины познаются слишком поздно

Тедди

Тедди

Я стал молиться, чтобы все люди исчезли из города, чтобы мне было подарено полное одиночество, да — одиночество.

Она снова положила руки на стол, и я помню, что мне захотелось что-нибудь сделать с огромными часами, которые красовались у нее на запястье, — посоветовать ей, чтобы она носила их вокруг талии, что ли.

Всю жизнь я коплю всякий хлам, не хуже какой-нибудь сороки-неврастенички.

Я никогда не докучаю людям — разве только тем, кого знаю по меньшей мере тысячу лет.

You take a really sleepy man, Esme, and he always stands a chance of again becoming a man with all his fac-with all his f-a-c-u-1-t-i-e-s intact.

Вы знаете, в Америке так трудно предаваться медитациям и жить духовной жизнью. Стоит только попробовать, как люди начинают считать тебя ненормальным. Например, папа видит во мне какого-то урода. Ну а мама... ей кажется, что зря я думаю все время о Боге. Она считает, что это вредно для здоровья.

Вскоре Человек, который смеялся, стал регулярно пересекать китайскую границу, попадая прямо в Париж, французский город, где он при всей своей скромности любил с гениальной изобретательностью изводить некоего Марселя Дюфаржа, всемирно известного сыщика, чахоточного, но весьма остроумного господина.

Так глупо, — сказал он. — Ты ведь просто бросаешь свое тело ко всем шутам… И все. Тыщу раз все это проделывали. А если кто забыл, так это еще не значит, что ничего не было. Так глупо.

—Я сам вырастил свое тело, — сказал он. —Никто другой за меня это не делал. А раз я его вырастил, видимо, я знаю, как его растить. Бессознательно хотя бы. Я мог растерять сознательное знание о том, как его растить, где-то за последние несколько сот тысяч лет, но знание до сих пор во мне, потому что — очевидно же — я его применил…