Хлеб той зимы

– Ну и ночка, – говорит папа.

Погасив свет, он отворачивает краешек черной шторы и выглядывает на улицу. Темная комната сразу же озаряется тревожным багровым светом.

– Оля, поди-ка сюда, – торопливо зовет папа. – Смотри! Я еще такого не видел!

Мама, а за ней и я, обе в ночных рубашках, спешим к окнам. Что творится над Ленинградом! Боже мой! «Дальнее» небо охвачено каким-то мощным заревом.

Крыши соседних домов на его фоне прорисовываются фантастическими контурами.

– Что-то небывалое, – потрясенно говорит папа. – Просто невероятное что-то.

Утром, через открытые окна, в квартиру врывается странный запах. Как будто неподалеку варят – и они все время пригорают – сахарных петушков на палочке. Соседи собрались на кухне. Кто-то из них уже принес из булочной страшную новость: горят Бадаевские склады. Знаменитые Бадаевские склады, где город хранил почти все свои запасы продовольствия.

– Запах-то, слышите? – нарушает общее молчание Ирочкина мама. – Это сахар горит.

– Что будет? – подавленно вопрошает тетя Юля. На этот вопрос никто не может ответить…

А вскоре на свет выплывает и становится реальностью слово «блокада».

Как-то совсем незаметно растаяла наша чечевица. За ней исчез крахмал. Из него мама смастерила клейкие синеватые вареники. И я — завзятая капризуля и привереда — ела их и только нахваливала! Меня часто терзают запоздалые угрызения совести. Подумать только: до войны я отказывалась от котлет и жареной картошки! Часами, бывало, застревала за тарелкой. Специально застревала. Чтобы дождаться, когда взрослые уйдут на кухню мыть посуду. Они уходили, а я хватала котлеты — горячие! Румяные! Сочные! Настоящие! Из мяса! — и запихивала их глубоко под диван...
Сейчас меня упрашивать уже не приходится. Мигом поглощаю свою порцию, которая с каждым днём всё меньше, и тут же снова зверски хочу есть.

— Ленка, слышала? Наш садик копают! Бежим туда?
Садик копать? Для чего?
— Ну как ты не понимаешь? — презирает меня Ирочка (она старше меня на год и уже ходила в первый класс). — Такие канавки роют, чтобы туда прятаться в случае чего.
Не очень-то мне всё это понятно, но я с готовностью достаю свою игрушечную лопаточку и ведёрко.
— Пошли!
В нашем любимом сквере ... толпы людей орудуют лопатами, на глазах превращая клумбы и газоны в длинные, зигзагообразные рвы. Комья земли так и летят градом, образуя высокие насыпи...
Мы с Ирочкой молча пристраиваемся к ближайшим землекопам и вонзаем в песок свои голубые жестяные лопаточки.

Водопроводные трубы давно насквозь промерзли, полопались, стакан воды почти так же бесценен, как хлеб. На Димкины саночки — никакого другого транспорта все равно нет — мама прилаживает трехлитровый бидончик, привязав его накрепко к деревянным рейкам. Бидончик обматывается также старым ватным рукавом, чтобы вода не промерзла. Больше трех литров мой отец, рослый 37-летний человек, сдвинуть с места сейчас не в состоянии. Рейс до Невы займет у него несколько часов, хотя она не так уж далеко. Можно брать воду из Фонтанки, она ближе, но про эту классическую речку ходят дурные слухи.
Говорят, что по ночам в проруби спускают трупы…

Некоторое время я погружена в книгу. Затем, застряв на описании какой-нибудь трапезы, мечтаю. Вот я в унынии бреду по улице.
И вдруг мне навстречу — Сталин.
— Чего ты хочешь, Леночка? — спрашивает он и улыбается.
— Чтобы наши победили!
Но я чую, что будет задан и второй вопрос. Ответ на него у меня тщательно продуман.
— А чего бы ты еще хотела, Леночка?
— Горохового супу с грудинкой!
Такой суп был коронным номером в нашей семье. Я вижу перед собой тарелку с янтарной жидкостью, густой запах щекочет мне ноздри, на языке вкус рассыпчатой, сладкой горошины…
Нет, нет! Читать, читать, читать. Сталин по улицам просто так не ходит.