Хлеб той зимы

Скиталась по подъездам, к знакомым идти не решалась — побоялась, что не приютят без карточек. Типичная блокадная трагедия…

…Мы никогда не пробовали раньше турнепса, что и немудрено - он предназначается на корм скоту. Но какое это теперь имеет значение? Важно, чтобы овощ был увесистый.

С тех пор, как я научилась запоем читать, мои страхи стали разнообразнее и обрели конкретное воплощение. Не только КОГО-ТО - я боюсь Вия, Леди Мaкбет, Бaскервильскую собaку, Джонa Сильверa и даже загадочного доброго капитана Немо. Бомбежки и обстрелы меня давно уже не страшат.

Почему о людях часто думаешь хуже, чем они есть на самом деле?

Как ты боялась, что я продам тебя другому папе! — утверждал он двадцать лет спустя.

О, родительское тщеславие!

Я сейчас расскажу... о ленинградских детях, у которых не было игрушек - потому что игрушки сжигали, чтобы обогреться, и не было санок для катания по снегу - потому что санки служили погребальным транспортом.

- Леночка, я хотел бы тебя сегодня проводить домой,- заявляет однажды Вовочка.
Обманутая Бушуем, я пожимаю плечами:

• Сама дойду. Если хочешь, беги сзади.
• Побегу.

Человеку правда нужна, пусть самая тяжёлая.

... нельзя доверять мaльчишкaм. Это ковaрное племя. Они злы, вероломны и не ведают жалости.

Погибают те, у кого нет энергии, нет воли.

С тех пор, как я научилась запоем читать, мои страхи стали разнообразнее и обрели конкретное воплощение. Не только КОГО-ТО — я боюсь Вия, Леди Макбет, Баскервильскую собаку, Джона Сильвера и даже загадочного доброго капитана Немо. Бомбежки и обстрелы меня давно уже не страшат. Я лишь поглубже зарываюсь в пыльный медвежий мех, чтобы не слышать грохота и свиста. Впрочем, наученная некоторым опытом, я уже знаю, что если просвистело и прогрохотало — значит пронесло.

У мамы новый наряд, который достал дядя Саша, — толстые ватные брюки-галифе и стеганая ватная куртка. На ногах — чуни, самодельно сшитые из клочка овчины. Туалет венчает байковая ушанка. В таком виде мама, взяв портфель, ежедневно ходит в свой институт истории театра и музыки.

— Был в России такой знаменитый дирижер и композитор, он управлял оркестром Мариинского театра, написал оперу «Дубровский»… А шапочку Михаила Ивановича Глинки хочешь посмотреть?
С большими предосторожностями мне дают подержать какой-то беретик из серебристой парчи, расшитый тусклыми бусинами.
— Жемчуг, — говорят тети.
Ы-у-у! Ы-у-у! — опять воет сирена. Минута — и я оказываюсь в бомбоубежище, на коленях одной из теть. Правой рукой она прижимает меня к себе, другой осторожно держит шапочку Глинки…

Вот и лето!

Настоящее, жаркое лето. Сквозь каменные плиты тротуаров на улице Правды пробиваются острые хвостики травы. Баррикада в Свечном переулке зацвела золотистыми головками одуванчиков. Я уже пробовала одуванчики на вкус.

Жевала цветки, слизывала белое молочко, проступающее на изломе стебля-трубочки. Горьковато, конечно, но есть можно.

Мы пьем зеленые отвары, покупая толстые пакеты еловых и сосновых иголок. Поэтому даже в мае у нас дома все благоухает Новым годом — чашки, кастрюльки, руки.

Это в мирное время мне было шестьдесят восемь,а сейчас - двадцать

Есть поступки в детстве, которые казнят жгучим стыдом всю жизнь. В сущности, это мелочи, но в них как бы отражены все твои плохие задатки.
Безусловно, позднее ты ничего подобного не делал, наоборот, был честен и прям, но ведь когда-то ты все-таки СМОГ… И эта мысль нестерпима.