Она умела смотреть и слушать; ей можно было показывать и рассказывать, и Итан испытывал подлинное блаженство, сознавая, что все, чему он ее научил, глубоко западает ей в память и что в любой момент по своему желанию он может вновь заставить зазвучать однажды затронутые струны ее души.

С нею в его доме поселилась юность и радость жизни, и это было благотворно само по себе, как если бы в остывшем очаге развели огонь.

На людей обыкновенных нападали болезни и всякие «хворобы», которые нетрудно было распознать и определить, и лишь избранные страдали «осложнениями». «Осложнения» сами по себе были уже знаком отличия, хотя в большинстве случаев они оказывались равнозначными смертному приговору. С «хворобами» можно было жить да жить, «осложнения» же, как правило, сводили в могилу.

В нем дремала еще искорка общительности, которую не успели загасить бесконечные старкфилдские зимы.

Фрома преследовало ощущение полного отсутствия атмосферы — все пространство вокруг, от снега под ногами до сияющего металлическим блеском купола над головой, казалось ему заполненным одним только невесомым эфиром. «Как в колоколе, из которого выкачан воздух», — подумалось ему.

Итан не сводил с нее глаз, дивясь живости и подвижности ее лица — при каждом новом повороте разговора оно менялось, словно поле пшеницы под ветром. Самое невероятное, что изменения эти вызывали его собственные слова, хоть говорить он был не мастер, и его тянуло снова и снова испытывать свою чудодейственную, пьянящую власть.

Возврат к действительности был для него столь же мучителен, как возвращение к сознанию для больного, перенесшего наркоз. Голова у него разламывалась, все тело ныло от невыразимой усталости, и он не мог придумать, что бы такое сказать или сделать и хоть немного задержать безумный бег минут.

And I say, if she'd ha' died, Ethan might ha' lived; and the way they are now, I don't see's there's much difference between the Fromes up at the farm and the Fromes down in the graveyard; 'cept that down there they're all quiet, and the women have got to hold their tongues.

He seemed a part of the mute melancholy landscape, an incarnation of its frozen woe, with all that was warm and sentient in him fast bound below the surface

But at sunset the clouds gathered again, bringing an earlier night, and the snow began to fall straight and steadily from a sky without wind, in a soft universal diffusion more confusing than the gusts and eddies of the morning. It seemed to be a part of the thickening darkness, to be the winter night itself descending on us layer by layer.

They stood together in the gloom of the spruces, an empty world glimmering about them wide and gray under the stars.

That was all; but all their intercourse had been made up of just such inarticulate flashes, when they seemed to come suddenly upon happiness as if they had surprised a butterfly in the winter woods . . .

It was in the early morning stillness, when his muscles were swinging to their familiar task and his lungs expanding with long draughts of mountain air, that Ethan did his clearest thinking.

I HAD the story, bit by bit, from various people and, as generally happens in such cases, each time it was a different story.

Beyond the orchard lay a field or two, their boundaries lost under drifts; and above the fields, huddled against the white immensities of land and sky, one of those lonely New England farm-houses that make the landscape lonelier.

He kept his eyes fixed on her, marvelling at the way her face changed with each turn of their talk, like a wheat-field under a summer breeze. It was intoxicating to find such magic in his clumsy words, and he longed to try new ways of using it.

Ethan was suffocated with the sense of wellbeing.