Цитаты из книги Прощай, оружие!

Я знаю, что ночью не то же, что днём, что всё по-другому, что днём нельзя объяснить ночное, потому что оно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, то ночью одиночество особенно страшно.

Меня всегда приводят в смущение слова "священный, славный, жертва" и выражение "совершилось". Мы слышали их иногда, стоя под дождём, на таком расстоянии, что отдельные выкрики долетали до нас, и читали их на плакатах, которые расклейщики, бывало, нашлёпывали поверх других плакатов; но ничего священного я не видел, и то, что считалось славным, не заслуживало славы, и жертвы очень напоминали чикагские бойни, только мясо здесь просто зарывали в землю.

– Нет. У меня свой есть. Я его берег, чтобы он мне напоминал, как вы по утрам старались отчиститься от «Вилла-Росса», и ругались, и глотали аспирин, и проклинали девок. Каждый раз, когда я смотрю на этот стакан, я вспоминаю, как вы старались вычистить свою совесть зубной щеткой. – Он подошел к постели. – Ну, поцелуйте меня и скажите, что вы уже перестали быть рассудительным. – Не подумаю я вас целовать. Вы обезьяна.

– Пари держу, что в него будут швырять скамейками. Вы слышали про то, как в него швыряли скамейками в Модене? - Это враки. – В него швыряли скамейками. Я был при этом. Я сам швырнул шесть скамеек. – Вы просто жалкий макаронник из Фриско. – У него скверное итальянское произношение. Где бы он ни выступал, в него швыряют скамейками.

Было много таких слов, которые уже противно было слушать, и в конце концов только названия мест сохранили достоинство. Некоторые номера тоже сохранили его,и некоторые даты, и только их и названия мест можно было ещё произносить с каким-то значением. Абстрактные слова, такие как "слава, подвиг,доблесть" или "святыня", были непристойными рядом с конкретными названиями деревень, номерами дорог, названиями рек, номерами полков и датами.

но ничего священного я не видел,и то,что считалось славным, не заслуживали славы,и жертвы очень напоминали чигакские бойни, только мясо здесь просто зарывали в землю.

-У многих из солдат всегда были такие настроения. Это вовсе не потому, что они теперь побиты. -Они были побиты с самого начала. Они были побиты тогда, когда их оторвали от земли и надели на них солдатскую форму.

Но я знаю многое,чего не могу объяснить. Я больше знаю, чем вы. -Да. Это верно. -Но вам будет легче прожить.

-А у вас разве хорошо на душе, беби? -Омерзительно. -Эта война ужасна,-сказал Ринальди.-Ну ладно. Вот мы с вами напьемся, так станет веселее. Развеем тоску по ветра. И все будет хорошо.

-Я знаю,что война-страшная вещь,но мы должны довести ее до конца. -Конца нет. Война не имеет конца. -Нет,конец есть. Пассини покачал головой: -Войну не выигрывают победами. Ну,возьмем мы Сан-Габриеле. ну,возьмем Карсо,и Монфальконе, и Триест. А потом что? Видели вы сегодня все те дальние горы? Что же,вы думаете,мы можем их все взять? Только если австрийцы перестанут драться. Одна сторона должна перестать драться. Почему не перестать драться нам?

Я вышел из приемной,и мне вдруг стало тоскливо и неуютно. Я очень небрежно относился к свиданию с Кэтрин,я напился и едва не забыл прийти, но когда оказалось,что я ее не увижу,мне стало тоскливо и я почувствовал себя одиноким.

мир в потемках кажется нереальным и таким остро волнующим, что нужно начать все сызнова, не зная и не раздумывая в ночи, твёрдо веря, что больше ничего нет,и нет, и нет, и не раздумывая.

– А те, что не хотят воевать? Могут они помешать войне? – Не знаю. – Разве они когда-нибудь могли помешать? – Они не организованы и поэтому не могут помешать ничему, а когда они организуются, их вожди предают их.

Я не пью и не шляюсь. Я не забулдыга и не бабник. Я знаю, что хорошо и что плохо.

Пожалуйста, не хвались. Ты такой хороший, не нужно тебе хвалиться.

Поднимайте осторожно, особенно ноги. Ему очень больно. Это законный сын президента Вильсона.

Старики не мудры. Они только осторожны. — Быть может, это и есть мудрость.

Я мог вспоминать Кэтрин, но я знал, что сойду с ума, если буду думать о ней, не зная, придется ли мне ее увидеть, и я старался не думать о ней, только совсем немножко о ней, только под медленный перестук колес о ней...

- Я ее пришлю. Вашу прекрасную холодную богиню. Английскую богиню. Господи, да что еще делать с такой женщиной, если не поклоняться ей? На что еще может годиться англичанка?

– Трус умирает тысячу раз, а храбрый только один? – Ну да. Кто это сказал? – Не знаю. – Сам был трус, наверно, – сказала она. – Он хорошо разбирался в трусах, но в храбрых не смыслил ничего. Храбрый, может быть, две тысячи раз умирает, если он умен. Только он об этом не рассказывает. – Не знаю. Храброму в душу не заглянешь. – Да. Этим он и силен.