Девятый класс. Вторая школа

Всем достались темы как темы: “Моя любимая книга”, “Мой любимый фильм”. А мне досталась тема “Ленин в Париже”. Еврейское счастье на французском языке. Все сдающие честно пытались мне подсказать, но никто не знал, когда Ильич там был и зачем приехал.

Трудно принять, что и твоя уникальная жизнь в общих чертах сводится к банальным формулам житейских анекдотов.

Вместо меня собеседование успешно сдала моя великая мама. Во всем, что касалось детей, она была неостановима. И хотя это было против всех правил и инструкций, меня зачислили.

Ребята собирали граблями и сжигали прелые осенние листья на большом дачном участке. Вдруг прибежали с соседней дачи, куда повалил густой дым от наших костров.
Пошел в дом, к Лидии Корнеевне: что будем делать? Она уточнила: а на какую дачу дым идет? Я показал. Тогда она сказала спокойно и безжалостно: “Это дача Катаева. Дымите дальше!”.

После “Войны и мира” всерьез говорить о Фадееве? о горьковской “Матери”? Прости господи, о “Любови Яровой”?

Про шалаш, где вождь готовил революцию, нам все уши прожужжали с раннего детства, это был один из базовых советских мифов. А тут, к моему изумлению, из шалаша, где по всем совковым житиям вождь пребывал водиночестве, вылез еще и Зиновьев (тот самый, враг народа и троцкистско-зиновьевский блок). Такой поворот у нынешних школьников вызвал бы естественный вопрос: они что, гомики были?

Как всегда и во всех школах, в июне в кабинетах шел ремонт, стены красили в тот грязный околосалатовый цвет, в который в СССР было выкрашено все — от Зимнего дворца до общественных сортиров.

Примерно к тому же времени относится воспоминание о том, как мы в школьном сортире как положено мерялись пиписьками. Самая убедительная оказалась у тощего одноклассника, в шеренге на физкультуре стоявшего последним. Это озадачило.

Математичка Анна Федоровна, диктуя в нос условие банальной задачки /из пункта А в пункт В вышел поезд/, умудрялась делать грозные ударения не только на каждом слове, но и на каждой букве, включая согласные. Особенно мрачен был в ее исполнении конечный пункт В.

Как и положено математику, он дал ответ абсолютно точный, но никак не проясняющий реальную ситуацию.

Когда идут стихи, это как карабкаешься куда-то вверх — то легкость нездешняя, то дыхание сбивается и можешь сорваться.

ночевали мы на вокзале, расстелив на полу свои спальники. Перед тем на Невском наши девчонки дарили ничего не понимавшим ментам цветы, которые накануне мы купили родителям. Это был, конечно, типичный перформанс, только слова такого в русском языке еще не было.

Двойки он ставил редко и неохотно. Когда одной девице он все-таки влепил неуд и она, вернувшись на место, еле слышно прошипела: «Дурак», Сивашинский услышал нелестную оценку и воскликнул: «Таки да! Таки дурак — раз не смог тебя научить решать такие простенькие задачки!»

Может и нет волшебных стран, кроме детства. Даже если через него проехал Ленин на велосипеде.

Сивашинский млел, когда девочка решала задачу не просто правильно, а еще и красиво. Тут он говорил: «Дай бог тебе здоровья и хорошего мужа!» И хотя сегодня его пожелание кажется весьма даже мудрым, тогдашних восьмиклассниц и особенно восьмиклассников это очень смешило.

Одна характерная особенность нашего литератора была известна всей школе. "Отлично" он готов был поставить, пожалуй, только непосредственно Льву Толстому, себе самому — от силы четыре балла, ну а несмышленышам-ученикам...

Ребята, с которыми она когда-то ездила в Одессу на экскурсию, рассказали, как Зоя подвела их к покосившемуся забору на неприметной улочке и со своей непередаваемой интонацией сказала: "Возле этой калитки мне было восемнадцать лет".

Его постоянно спрашивают, как сделать такую школу, дайте рецепт. Шеф отвечает односложно (отшучивается?): «Очень просто – надо собрать хороших учителей и не мешать им работать».