Мифология "голодомора"

В начале книги авторы логически опровергают обвинения в преднамеренности организации «голодомора». Приводится большое количество разнообразной статистики, рассматривается международная обстановка, сходные ситуации в других странах и оценивается обстановка по всей стране, включая различные годы, анализ в пространстве и во времени.

Начало деградации аграрного вопроса в России авторы видят с момента XVII века.

«В России же отсутствовал класс (прослойка, сословие — называйте как угодно) сельских хозяев, то есть людей, которые одновременно и ведут хозяйство, и получают прибыль. … К XVIII веку крестьяне сделались личной собственностью помещиков… …В итоге получилось, что земля принадлежит помещикам сама по себе, а крестьяне — сами по себе. Это не крепостное право, а классическое рабство! … Дворянское сословие выпало из пирамиды, получив полную власть над землепашцами…»

Получилось, что дворяне, владея крестьянами, в большинстве своем не занимались сельскохозяйственными темами, им нужен был только доход и они нанимали управляющих и получали деньги. Запоздавший декрет освобождения от крепостного права не дал нужного эффекта и обострил противоречия, приведя в итоге к 1917 году. Столыпинские реформы затронули не большую часть крестьян. Остальные, в лучшем случае кормили только сами себя:

«Прочая деревня, в лучшем случае, кормила себя, а большей частью, заработав неизвестно где и неизвестно как, хлеб покупала. К 1913 году в России насчитывалось, по разным данным, от 13,5 до 20 млн крестьянских хозяйств. Получается, что 10–15 миллионов из них, или 80 миллионов человек, для экономики попросту не существовали».

И они становились первыми жертвами любого голода, которые случались в России регулярно. И все это наследство от царской России приняли Советы. Поэтому коллективизация была одним из путей выхода из кризисного состояния крестьянской жизни. Но коллективизация сельского хозяйства подняла ряд проблем, связанных с некомпетентностью кадров, сопротивлением «кулаков» и их влиянием на других, спекуляцией, воровством и т.д. В книге интересно расписана ситуация и атмосфера 20-30-х годов в сельском хозяйстве. Проблема рассматривается с нескольких сторон, описывая стороны жизни Союза ССР того времени. Акцент сделан на проблемах в стране, решаемых задачах, инерции людей, саботаже, принимаемых социальных мерах, управленческих решениях, помощи города селам. Одна проблема могла вести к другой. Например воровство и запасы приводили к их порче и болезням. Оставление урожая в поле или нерадивое хранение увеличивало грызунов.

«Плотность нор в отдельных районах доходила до 5000 на гектар (Джанкойский и Ишуньский р-ны Крыма), 3000 на гектар (Днепропетровская и Одесская области Украины), 10 000 нор на гектар (осенний период по всему Северному Кавказу)… … в Ставрополье в скирдах половы находили до 4000 мышей (до 70 мышей на кубический метр).»

Почти вся книга хорошо структурирована, мысль авторов четкая и понятная. Можно отметить, что авторы стараются не критиковать власть, оправдывать её. После повсеместной критики «сталинского режима», это даже не плохо, так как можно уловить «здравое зерно» в действиях власти, понять их действия. Книга может быть полезна для систематизации своего понимания истории СССР, для приучения себя рассматривать проблему широко, распознавать манипуляцию фактами.

Книга не столько о голодоморе на Украине, сколько о таком болезненном в истории России процессе, как раскрестьянивание. Голод 30-х годов, одной из составных частей которого и являются украинские события – только следствие. Весь вопрос – следствие чего? Ответ на него не так прост, как кажется. Откуда ушли? Поклонники России, Которую Мы Потеряли часто рисуют неискушённой аудитории Великую Крестьянскую Империю, Кормившую Хлебом Всю Европу. В действительности же в Российской Империи аграрный вопрос был достаточно болезненным. Решать его брался Столыпин, бралась Дума, выдвигали программы даже революционеры, коих и без большевиков было более чем достаточно. А крестьяне в это время продолжали обрабатывать землю по технологии, не меняющейся со времён Ивана Грозного. Не потому, что были дремучие консерваторы. А потому, что со времён усиления крепостного права сельское хозяйство не развивалось. Крестьянам, низведённым до положения рабов, не всегда было по силам справиться и с собственным хозяйством: им бы справиться с работой на барина и уплатой налогов. Дворянам, выродившимся в социальных паразитов и тупо тянувшим деньги из собственных деревень, это было также не нужно. Неблаговидную роль сыграла и община – с её переделами и непосредственно общинностью: зачем вкладываться в обработку земли, которую на другой год могут у тебя отобрать и передать другому, да ещё из-за своих новаторских потуг выглядеть странным в глазах односельчан – со всеми вытекающими из этого неприятными последствиями? Отмена крепостного права ситуацию не улучшила. Собственником земли остался помещик, крестьяне оказались прикреплены к общине, да ещё и землю были вынуждены выкупать (выкупные платежи были отменены только в 1906 году) или брать в аренду, за что платить работой. А оскорблённые реформой помещики чаще всего норовили отжать от крестьян побольше. Ну и где тут взяться стимулу? Можно, конечно, было разрушить общину по проекту Столыпина и сделать крестьян собственником наделов. Но за чей счёт? Община при всех её недостатках всё же давала землю, с которой крестьянин мог прокормиться. А куда деваться без общины продавшему свой надел? Сибирь не резиновая, в городах рабочих мест на всех не хватало, в батраки опять же не каждый возьмёт. Хотя бы потому, что успешных хозяйств было мало:

«К 1917 году в России было около 43 млн крестьян-общинников и 4,5–5 млн крестьян-собственников, из которых на хуторах вели хозяйство около 300 тысяч и немногим более 1,5 млн — на отрубах »[115]. … 1800 тысяч отрубников и хуторян — это и есть столыпинские «достаточные крестьяне», около четырех процентов общего числа.

Неудивительно, что Столыпинскую реформу большинство крестьян не приняло. И как только в стране была объявлена демократия, они быстро перешли к конфискации помещичьих, удельных и церковных земель. Ленин с его лозунгом «землю – крестьянам» только узаконил уже имеющуюся тенденцию. Попутно были реквизированы инвентарь, скот, сельскохозяйственный машины и т.д. А заодно уничтожена большая часть крупных культурных хозяйств, снабжавших страну хлебом. А вместо них остались мельчайшие индивидуальные хозяйства, кое-как скреплённые в общины. При этом по статистике на 1927 год:

безлошадных дворов было 31,3 % от общего числа (на Украине — 36,7 %). Коров насчитывалось 29 млн — чуть больше, чем по одной на двор, хозяйств без коров по стране — 23,8 % (на Украине — 34,2 %)[119]… В 44 % хозяйств землю пахали сохой, как в Киевской Руси. В остальных — плугом, в который запрягали лошадь или упряжку волов. Убирали хлеб серпами, траву косили косами, транспорт — все та же крестьянская сивка (количество автотранспорта в сельском хозяйстве было настолько мало, что им можно пренебречь). 34,1 % хозяйств в стране не имели пахотного инвентаря (на Украине — 40,5 %), еще 47,5 % — имели, но без машин (на Украине — 36,0 %)[120]. … одна жнейка приходилась на 24 хозяйства, сеялка — на 37, сенокосилка — на 56, сортировка или веялка — на 25, конная или ручная молотилка — на 47 хозяйств[121]. И то, что 18 % хозяйств имели машины, свидетельствует: полного комплекта не было даже у «достаточных» хозяев — что уж говорить о прочих!

70% крестьянских хозяйств принадлежали к беднейшим, а из 30% остававшихся действительно богатых было лишь 12%. Последние распоряжались 30% всей посевной площади страны, но была среди них своя подгруппа: 3,2%, владеющие 12,3% посевной площади. Куда надо было топать? Теоретически правительству можно было поддержать прогрессивных земледельцев, которые впоследствии организовали бы трудовое хозяйство, как предлагал ещё Чаянов. Но куда было девать остальных, которые ко всему прочему почувствовали свою силу? Именно поэтому и была сделана ставка на создание крупные агропредприятий, в которых работали бы крестьянские массы. Отсюда внимание к совхозам и кооперации. А также к колхозам, которые начали появляться ещё в 20-х годах – как одно из средств выживания. Да, часть из них распадалась по причине плохой организации труда. Часть была фиктивной и впоследствии разгонялась. Но те, что сохранялись, реально объединяли бедноту. А государство их поддерживало, предоставляя сельхозмашины, семена, ссуды, льготные кредиты и т.д., не особо вмешиваясь в их дела. Пока не наступил 1927 год. Что же тогда произошло? Теоретически - ничего происходить не должно было. Зажиточные крестьяне – они потому и зажиточные, что умеют работать не земле. Так какое им должно быть дело до того, что творят у себя в колхозе нищие неумёхи и куда вкладывает деньги глупое государство? Практически - наибольшую прибыль приносила не работа непосредственно на земле. А оказание услуг окружающей бедноте - естественно, не задаром. Получил семян для посева? Вернёшь половину урожая! Получил лошадь на день? Отработаешь неделю! Накопил слишком много долгов и просишь хотя бы хлеба? Отдашь свою землю, пусть её другие обрабатывают! Второй источник обогащения – выход на рынок в качестве хлебного поставщика. Скупишь у местной бедноты урожай подешевле, продашь (как минимум) втридорога. Или наоборот, придержишь товар, пока не дождёшься нужных цен. Разумеется, не все крестьяне богатели с эксплуатации менее удачливых односельчан и торговли хлебом. Но тон задавали именно они – кулаки. А что такое торговля хлебом в 20-е годы, то есть НЭПа? А это невидимая рука рынка во всей красе. С частником, нажившим капиталы на спекуляции продовольствием. И с государством без резервов, посему не могущим играть с ними на одном поле и сбивать цены чисто экономическими методами. Первому надо нажить максимальную прибыль, второму – выполнить социальные обязательства, в том числе обеспечить народ доступным по цене продовольствием. Ну и провести индустриализацию, чтобы не быть раздербаненным странами более передовыми. В итоге в 1927 году государство принимает ряд законов, направленных против спекуляций и решает вкладываться в развитие колхозов с целью превратить их в крепкие хозяйства. Но ни нэпманам, ни кулакам поддерживаемые государством конкуренты не были нужны, как не нужна утрата власти над рынком и, как следствие, бизнеса. Между государством и частником разворачивается самая настоящая война. О том, как действовало в этой войне государство, рассказано подробно в разных источниках, как антисоветских, так и просоветских, и даже не скрывалось в СССР вообще и Прудниковой в частности. И действительно, чего ждать от насильственной коллективизации в сочетании с нехваткой достойных организаторов? Когда в лучшем случае во главе становится адекватный рабочий-двадцатипятитысячник, умеющий организовывать совместную деятельность, но не очень понимающий в сельском хозяйстве. В худшем - юнец, уверенный, что через пять лет можно построить коммунизм при помощи «нагана и такой-то матери». Или кулак, вовремя уловивший тенденции, переквалифицировавшийся в середняки и подмявший под себя весь колхоз? Но многие ли обращают внимание на кулацкий террор, направленный против советской власти? А также на то, что среди требований кулаков были не только возврат собственного имущества и закрытие колхозов, но и закрытие кооперативов и возврат свободной торговли, закрытие школ, закрытие агрошкол. Что в рядах восстававших кулаков было значительное число бывших белогвардейцев, бандитов, членов политпартий и т.д., которым бардак при массовом создании колхозов был только на руку: чем больше было недовольных, тем больше могло влиться в их ряды. Что были случаи организованного сверху саботажа и банального сокрытия хлеба.

И ведь что любопытно — голодом были охвачены как раз те регионы, где во время Гражданской войны существовали «независимые республики», — Украина, Дон, Кубань, Поволжье. Может быть, это и совпадение, кто же спорит…

А ещё, несмотря на голод 30-х годов, в стране действовал чёрный рынок, на котором хлеб постоянно был. А откуда этот хлеб, если результатом коллективизации были неурожаи и выгребание государством хлеба подчистую? Портрет «потерпевшей»

Согласно данным государственного комитета статистики Украины[280], в 1928 году (урожайный год) валовый сбор зерновых по республике составил 138 855 тыс. ц (из них пшеницы — 33 422 тыс. ц). После того, как республика была разорена коллективизацией, он в 1932 году составил 146 571 (30 937), в 1933-м — 222 965 (84 107), в 1934-м — 123 351 (39 459) и в 1935-м — 176 598 (67 337) тыс. ц. При этом неурожай, как видим, имел место в 1934 году, а «голодомор» — весной 1933-го.

В общем, не так уж она была бедна и убога, чтобы массово заморить голодом половину населения. Половину – потому, что другая половина не голодала. И сам голод носил точечный характер. До такой степени, что весной 1932 украинские крестьяне повадились устраивать налеты на склады сырья винокуренных заводов. А осенью-зимой того же года было обнаружено 750 неучтённых мельниц. Что на них мололи? В голодный 1933 проверка Украинского ГПУ установила исключительное неблагополучие на всех хлебозаводах и пекарнях»:

«Повсеместно вскрыты организованные группы хищников, которые за счет незаконного превышения нормы припека и суррогирования создали „экономию“ хлеба и муки, достигавшую десятков тысяч пудов. В результате буквально на всех хлебозаводах хлеб выпекался и пускался в продажу с повышенной влажностью и кислотностью, а кроме того, с примесями, разрешенными соответствующими организациями …»

Неверно также считать, что СССР бросил Украину на произвол судьбы. Вот лишь некоторые документы, свидетельствующие об обратном. п. 81/46 от 18.11.1933. Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР о семенной и продовольственной помощи колхозам и совхозам Украины. п. 43/23 от 10.III.1933. О госфонде в Днепропетровской и Одесской областях. п. 44/24 от 10.III.1933. О семенной ссуде. п. 110/98 от 1.IV.1933. О продовольственной и семенной помощи. п. 82/69 от 8.V.1933. Об отпуске рыбы для Украины и ЦЧО. п. 82/61 от 23.V.1933. Об отпуске муки Днепропетровской области. п. 138/106 от 28 мая 1933 г. О продссуде Украине. п. 139/118 от 31 мая 1933 г. О продпомощи Украине. п. 89/72 от 13 июня 1933 г. О продссуде Украине. п. 82/61 от 28 июня 1933 г. О продпомощи Днепропетровской области. п. 25/16 от 4 июля 1933 г. О продпомощи колхозам Винницкой и Киевской областей. п. 28/14 от 18 июля 1933 г. О продпомощи колхозам Харьковской области. Просто память о Голодоморе, число жертв которого с каждым годом растёт – часть украинской политики. Но это уже немного другая история. Возвращаясь же к Прудниковой… Книга полезна. Прежде всего, тем, что раскрывает тему коллективизации, которую любят подавать в одностороннем ключе. Обрисованная там картина действительно страшная. Но не живописаниями страданий детей. Другим. Именно отсюда можно узнать, насколько опасна для развития сельского хозяйства и страны вообще массовая неграмотность. Как протекали хлебные войны. Сколько в действительности мог весить «колосок» из «закона о трёх колосках». Чем было опасно вредительство. К каким вещам может привести бардак в организации производственного процесса. Чем твёрдый план по хлебозаготовкам лучше контрактационной системы, и является ли трудодень рабочим днём. Автор постоянно приводит аналогии с современностью и местами пишет откровенно зло. При этом отмечает: голод 1932-33 годов был предпоследним. Последним стал голод 1946 года. Но в этом виновата уже не коллективизация.