Птица-пересмешник

– Ну же, милый, не надо на меня сердиться. Ненавижу, когда ты начинаешь сердиться, кричать и фыркать, точно этот бун Ахиллес.
– Аттила, – поправил я, не в силах добавить, что вместо «бун» следовало сказать «гунн».

Я молча поднял свой бокал, а Урсула выжала из источников, что кроются «в непостижимых мужчине глубинах», еще две слезы невероятной величины. Сердце мое было готово растаять под действием такого проявления чувств (разумеется, ложного)

Мама всегда плохо представляла себе разницу между римским пиром и римской оргией. В ее представлении это были синонимы, подразумевающие щедро накрытые столы, возле которых полуголые мужчины и женщины между супом и десертом предавались занятиям, для коих лучше подходила спальня.

По-моему, в самой своей основе он не так уж плох, вся беда в том, что он такой ужасный – хочет жениться на маме и все испортить.

– Миз Меланхоли, – сказал я, – у вас такое очаровательное имя. Каким образом вы его получили?
Она озадаченно воззрилась на меня:
– При крещении…
– Но кто выбрал это имя?
– Мой отец. Понимаете, он мечтал о сыне.

наверху показался джентльмен в бархатном халате; одна рука его сжимала большую и весьма острую на вид саблю.
– Они подожгли Атланту! – крикнул он.
– Господи, – выдохнула миз Магнолия, – опять он смотрел этот проклятый фильм «Унесенные ветром». И зачем только кузен Катберт подарил ему эту кассету на Рождество?

«Вы уже три недели находитесь в пути, и мы понимаем, что вы совершенно измучены, измождены, выбились из сил. Так вот, у нас вы сможете отдохнуть как следует. Сегодня вечером мы ждем к обеду всего около сорока самых близких друзей, вы их непременно полюбите. Вас ждет спокойное, непринужденное общение с людьми, которые нам дороги и которые безумно желают познакомиться с вами. Один из них даже читал ваши книги».

– Вы из Бостона? – осведомился он.
– Нет, а почему вы так решили?
– Аксе-цент, – кратко пояснил он. – Ваш аксе-цент.
– Нет, я из Англии.
– Точно? Из Англии, да?
– Да.
– И как дела вашей королевы?
– Думаю, в полном порядке, – ответил я, стараясь проникнуться духом южных штатов.
– Н-да, – задумчиво протянул он, – незаурядная это женщина, ваша королева, мозговитая, надо думать.
Я промолчал, не видя, что еще можно добавить к его характеристике королевской семьи.

Как только они вышли на палубу, Джеймс ужасно засуетился. Было очевидно, что больше всего его заботит сохранность виски, он наставлял носильщиков поосторожней обращаться с «ящиком сеньора», как будто речь шла о чаше со святой водой. Всю дорогу до его дома он донимал своими указаниями гибких индейцев, которые уверенно шагали, неся на плечах божественный нектар.

Чертовы парагвайцы, чье высокомерие основано лишь на том, что в их праздных жилах течет капля-другая испанской крови, отвратительно обращаются с индейцами. Тогда как индейцы – соль земли.

– Да, послушай, Даррелл, случаем там не осталось виски?
– Две бутылки чудом уцелели.
– Оставь их на столе на веранде, если можно.
– Твой гонорар? – поинтересовался я.
– Нет, это для начальника полиции. Прощай. – Он бросил трубку.

Именно за завтраком знакомились мы со своей почтой, которая поступала (если вообще поступала) раз в неделю. Я писем не получал, но возмещал этот изъян чтением журнала «Животные и зоопарки» и прочих ученых трудов, повествующих о «Приключениях черной красавицы Ринтин-тин» и прочих зоологических героях. Пока мы ели и просвещались, каждый читал избранные места вслух для Других членов семейства, коим, естественно, было не до того, чтобы слушать.

Все истории в этой книге правдивы — точнее, некоторые правдивы, некоторые содержат зерно истины в декоративной оболочке. Что-то я сам пережил, о чем-то мне поведали другие, а я использовал услышанное в своих целях; недаром сказано: «Не говори ни о чем писателю, если не хочешь, чтобы тебя пропечатали».

Питер уже не первый раз за время своей карьеры изумлялся: почему европейцы не могут оставить другие народы в покое? Почему, где бы они ни появились, они непременно стремятся навязать жителям свой образ жизни? Зачем заставлять этих несчастных зенкалийцев праздновать непонятные им Бернсовы ночи?

Почему европейцы не могут оставить другие народы в покое? Почему, где бы они ни появились, они непременно стремятся навязать местным жителям свой образ жизни?
Все национальные формы самовыражения, в которых содержался хоть малейший элемент распущенности, были выкорчеваны миссионерами; нет такого местечка на белом свете, куда миссионеры не сунулись бы со своим уставом и не принялись рьяно отпускать грехи туземцам.