Записки на табличках Апронении Авиции

Время — это бог воды, бог скал, что рушатся в море, бог песка, что утекает меж пальцев.

"Я насчитала шесть ненавистных мне запахов. Первый - тот, что издает тростник в пересохшем болоте.
Второй - запах молока, которое младенец срыгнул на тунику матери.
Третий - идущий из гнезда гадюки.
Четвертый - от козла, покрывающего козу.
Пятый - тот, что свойствен очень дряхлым старикам или старухам, прими они хоть семь ванн подряд.
Шестой - от пряжи, дважды погруженной в лохань с пурпуровой краской."

Вот вино не охлаждает желаний, но зато отличается другим свойством, которое я с каждым днем нахожу все более милосердным и полезным: оно усыпляет воспоминания.

Публий говорит:
— С солнца на нас сыплется что-то вроде невидимой пыли, полной атомов; ее невозможно стряхнуть с себя, она забирается в глаза и застывает там намертво — в ночь смерти.
И Публий добавляет:
— Эта пыль зовется прахом. Помолчав с минуту, он добавляет еще:
— Или же имя этой пыли — время.
Он делает еще одну паузу и снова добавляет
— А может быть, имя ей — земля.
Молчит еще немного и добавляет:
— Или же имя этой пыльной пыли — все-таки прах...

Одиночество, старость, страх не отбрасывают наземь ни малейшей тени. Повторяй себе как можно чаще: у этого нет тени. Ничто из того, что кажется тебе главным в этом мире, не имеет тени.

Управлять вожделением, дворцами и славою мужчины куда выгоднее, нежели его тайными мечтами и помыслами.

Явления самого общего порядка редко бывают самыми убедительными.

М. Поллион обращается к Публию с вопросом: каковы будут грядущие времена и что ждет наших потомков? Публий отвечает так:

- Во-первых, все естественные функции тела, которые уподобляют людей другим животным. Во-вторых, два-три занятия, которые отличают нас от других животных, а именно одевание, раздевание, какие-никакие разговоры. И наконец, времяпрепровождение по воле случая и уход из этого мира. Таков будет удел всех, кому суждено жить в грядущих веках.

Их окутывает лёгкий запах не то молока, не то семени.

Женщины, которые находят всё изумительным, потрясающим, невероятным – отвратительны. Женщины, которые находят всё мелким, банальным, глупым – отвратительны.
Женщина вытирает лужицы разлитого времени

идея, что мир - всего лишь видимость, сама по себе видимость

непорочность есть состояние души, а не плоти

Во имя чего нужно жаловаться и страдать? Чего мы ждем от вселенной, когда объявляем себя несчастными? И что думаем о ней, когда нам чудится, будто мы поймали счастье или сжимаем в объятиях тело, сулящее счастье? Рождение, солнце, достоинства фигуры, гражданское общество, воздух, смерть — все это ровным счетом ничего не определяет.

Зосим пишет, что, когда статую богини Виртус переправляли на повозке в кузню, один римский гражданин по имени Савфей при виде этого зрелища вскричал, скорбно воздев руки, что «Рим лишился своей добродетели».

Вещи, внушающие стыд
Это когда я вхожу в спальню моего мужа, в западном крыле дворца, и вижу его стоящим на четвереньках на ложе, в окружении юных рабов с воском, холодной водой, полотенцами и притираниями, при раскаленной жаровне (в самом разгаре лета!), и мальчик-умаститель выщипывает ему волоски на ягодицах и лобке, обходя мошонку.

Было такое время, когда я еще не родился, и было время, когда ты еще не родилась. Может быть, скоро настанет время, когда меня больше не будет, а ты останешься жить, или, наоборот, я выживу, а ты уйдешь в мир иной. Это будут, несомненно, самые грустные времена. А затем настанет время, когда мы исчезнем оба и никогда уж более не появимся на этом свете.

С тех пор как мир стал сущим, дом охвачен огнем. Но именно тот факт, что дом охвачен огнем, помогает миру быть столь светлым.

Плекуза говорит о своем муже, что у него настолько же волосатый зад, насколько безволосая душа.

Вот какими мечтами поделился с нами Публий в пиршественном покое своего дворца.
Греться у огня, разведенного из щепок и сухой лозы.
Вытащить на берег рыбу, что бьется на конце волосяной лески, которую торопливо наматывают на палец.
Поставить на стол из неструганых досок прозрачный мед в красном глиняном горшке.
Услышать, как потрескивает в золе очага скорлупа испеченного яйца из его собственного курятника.

Мы рассмеялись. Мы хохотали до слез.