Окно, горящее в ночи

Мне нравится иронический человек. И взгляд его, иронический, из-под век. И черточка эта тоненькая у рта - иронии отличительная черта.

Мне нравится иронический человек. Он, в сущности,- героический человек. Мне нравится иронический его взгляд на вещи, которые вас, извините, злят.

И можно себе представить его в пенсне, листающим послезавтрашний календарь. И можно себе представить в его письме какое-нибудь старинное - милсударь.

Но зря, если он представится вам шутом. Ирония - она служит ему щитом. И можно себе представить, как этот щит шатается под ударами и трещит.

И все-таки сквозь трагический этот век проходит он, иронический человек. И можно себе представить его с мечом, качающимся над слабым его плечом.

Но дело не в том - как меч у него остер, а в том - как идет с улыбкою на костер и как перед этим он произносит:- Да, горячий денек - не правда ли, господа!

Когда же свеча последняя догорит, а пламень небес едва еще лиловат, смущенно - я умираю - он говорит, как будто бы извиняется,- виноват.

И можно себе представить смиренный лик, и можно себе представить огромный рост, но он уходит, так же прост и велик, как был за миг перед этим велик и прост.

И он уходит - некого, мол, корить,- как будто ушел из комнаты покурить, на улицу вышел воздухом подышать и просит не затрудняться, не провожать.

О, все эти строки, которые я написал, и все остальные, которые я напишу, — я знаю, и все они вместе, и эти, и те, не стоят слезинки одной у тебя на щеке.

Но что же мне делать с проклятым моим ремеслом, с моею бедою, с постыдной моей маетой! И снова уходит земля у меня из-под ног, и снова расходится слово и дело мое.

Так, может быть, к черту бумагу, и перья на слом, и сжечь корабли бесполезной флотилии той! Но что же мне делать с проклятым моим ремеслом, с моею старинной, бессонной моей маетой! Все бросить, и броситься в ноги, прийти, осушить, приникнуть губами — все брошу, приду, осушу — дрожащую капельку, зернышко горькой росы, в котором растет укоризна и зреет упрек.

О да, укоризна, всемирный разлад и разлом, все бури и штормы пяти потрясенных морей... И все-таки что же мне делать с моим ремеслом, с моею бедой, с бессонною мукой моей!

И вновь меня требует совесть на праведный суд. И речь тут о сути самой и природе греха. И все адвокаты на свете меня не спасут — я сам отвечаю за грешную душу стиха.

И вот я две муки неравных кладу на весы, две муки, две боли, сплетенные мертвым узлом. Но капелька эта, но зернышко горькой росы... И все-таки что же мне делать с моим ремеслом!

О слово и дело, я вас не могу примирить, и нет искупленья, и нет оправданья греху. И мне остается опять утешать себя тем, что слово и есть настоящее дело мое.

Да, дело мое — это слово мое на листе. И слово мое — это тело мое на кресте. Свяжи мои руки, замкни мне навечно уста — но я ведь и сам не хочу, чтобы сняли с креста.

О слово и дело, извечный разлад и разлом. Но этот излом не по-детски сведенных бровей!.. Так что же мне делать с проклятым моим ремеслом и что же мне делать с горчайшей слезинкой твоей!