Искупление. Попутчики. Дом с башенкой

Незаслуженно обойденный вниманием Фридрих Горенштейн. Произведение нельзя отнести к откровенно еврейскому, привыкшему веками скулить, подсчитывая при этом доходы, и откровенно эмигрантскому, захлебывающемуся обидой на покинутую Родину. Нет героического пафоса, нет спекуляций человеческими страданиями, воззваний к патриотизму и всякой другой надуманной ботве. В этом его своеобразие. Глубокие философские размышления на фоне послевоенных событий во вполне обыкновенной российской провинции. Обыденные ужасы поражают своей размеренностью и спокойствием.

Главная героиня довольно эгоистичная девушка, которая лицемерна, тиранит, кого может и плетет интриги. То бишь, обычный человек со своими тараканами. В 16 лет у нее однозначные желания, далекие романтические образы перед глазами, свойственная возрасту и полу жестокость. Автор пишет об этом как о "есть натуры сильные, нервные и чуткие, для которых жажда любви так велика, что они теряют способность любить сами". Ситуация осложнена тем, что это первая зима после войны 45-го. Утеряна ценность выживания во время войны и навалившаяся на людей повседневность убивает еще сильнее. Мать, ворующая объедки и выносящая их через проходную в трусах и сапогах, двое нищих, нашедших приют у нее на кухне, распространяющих вокруг себя вши и зловоние, но не перестающих поминутно совокупляться, тысячи трупов евреев, собственноручно убитых и захороненных среди испражнений добрыми местными жителями, взявшими на себя функции судей. На фоне всего этого никакая мерзость не кажется мерзостью. Атмосфера произведения такова, что ее словами не передашь.

Основная идея произведения неоднозначна, отягощена глобальными процессами, библейским сравнениями и математической интерпретацией. Библия предлагает ждать наступления предела страданиям, после чего наступит искупление. Но искупление не в виде возмездия, а только для тех, на чьей стороне истина. Дело за малым - определить абсолютную истину, то есть прийти к Богу логическим путем. Тектонические процессы, имеющие в определенные периоды особенную активность по типу могут влиять на людей, на их желание крушить, ломать и убивать. Что-то в этом определенно есть, хотя бы влияние на человеческую психику всяких геомагнитных аномалий, но подводить под этим историческую черту - интересно, но не более. Векторная алгебра как инструмент анализа исторических закономерностей. Наиболее интересна мысль о том, что страх перед гибелью глобальной порождает человека к гибели искусственной. Но опровергает это обыкновенная крыса. Старая седая крыса, мудрая, умеющая ждать и желающая питаться плотью.

"Может, для того чтобы убить сидящий в крови апокалипсический страх перед неопасной для человека гибелью планеты, человек нелепо стремится к смерти искусственной. Психологами установлено, что многие из самоубийц панически боялись будущей неотвратимой смерти и потому убивали себя, чтобы убить страх."

Жутко страшная вещь это "Искупление". И Война-то ведь уже отгремела, закончилась, на дворе стоит 1946 год. А все ничуть не менее страшно. И это не просто отзвуки и отголоски, эта война продолжается дальше. Теперь уже за то, чтобы накормить семью, пережить тюрьму за унесенные из столовой продукты, за свою любовь, за то, чтобы похоронить семью по-людски, убитую, забитую кирпичами, зарытую во дворе, убитую своим же соседом во время оккупации, война за то, чтобы окончательно не сойти с ума. И геройское время, и бездушное время - отстрой-ка страну после войны, выживай-ка в этом затишье, там на войне было понятнее - боролись за мир, победу, за будущую жизнь на родной земле. А теперь? Вот она, земля оголенная, порушенная, вот они души, загубленные, злые, опустошенные, отчаявшиеся, запутавшиеся, тянущиеся к любви, но разучившиеся любить мирно и в мире. И врага как такового тут близко не видно. А нужен же был еще враг, вот и искали среди своих, с кем бороться. Дочка, например, боролась с матерью, доносы на нее строчила, мол продукты ей приносит, кормит ее, а еще - двоих в дом привела, чтобы жить могли. Заберите-ка такую мать. Я отца люблю, который геройски пал на войне. Где ж ей понять максималистке в 16 лет, кто ж ей объяснит, заблудившейся впотьмах жизни, кто ей друг, а кто враг. Сдавали друг друга, строчили доносы. И копали, раскапывали тысячи костей, павших от рук своих же соседей.

А тут еще любовь, ждала же наша героиня, время пришло, томление у нее. А тут он лейтенант, из госпиталя вернулся, к разоренному стервятниками гнезду, где уже никого... пустота, смерть, унижение, боль.... Наложить бы руки... Но любовь тогда спасла. Значит будет жизнь дальше... Да только никакого оптимизма, есть некое примирение, частичное, ну вот с матерью хотя бы, с Ольгой и Васей, с... А боль и отчаяние - все еще впереди... Когда уж они будут позади?! Говорят, не все слезы выплаканы, не вся кровь вытекла, вот когда будет вся, тогда и искупление, искупление для тех, кто прав. А кто прав? Тишина. Бог его знает.

"Начинался наивный, простенький человечий рассвет, кончалась мучительно мудрая, распинающая душу Божья ночь."
Страшный роман, небольшой и страшный. Когда уже будет достаточно боли и страданий человеку? Когда уйдет жестокосердие? Когда перестанет делать из людей чудовищ война? Когда можно будет забыть о двойственной природе человека, о его ужасной стороне, о дьявольской сущности, которая сжирает этот мир?

Ужас отличается от страха тем, что в нем особенно большую роль
играет поэтическое воображение. Потому ужас и родствен красоте.

Вот еще что интересно: у этой книги есть младшая, куда более известная англоязычная тёзка, и, конечно, любая параллель между полувековой давности повестью еврея-аутсайдера и романом популярного шотландца не только покажется притянутой за уши, но и поставит оба «Искупления» в довольно неудобное положение, когда две несравнимые вещи из разных реальностей приходится мерить «значимостью», устойчивостью против «вечности» и прочей «авторитетностью». Горенштейновское «Искупление» условно делится на три части, и — глупо, конечно, — в отношении первой из них это ненужное и невозможное сравнение всё-таки напрашивается на язык. Ни сюжет с «заявой», ни юность героинь или само искупление тут вообще-то и ни при чём. Дело в чужой физической близости, как ее видит подросток, рождающей в нем двойственное неприятие: с одной стороны, гневное недоумение солипсиста («как прочие могут вообще что-либо чувствовать?»), с другой — смутное нетерпение, отчасти ревность, отчасти жадность («почему не я, не мне?»). И неизвестно, в общем-то, что хуже — невъезжание в ситуацию, только усугубляющее это неприятие, или отчетливое, но не менее болезненное понимание того, что там делят эти двое.

На этом повесть о злорадном созревании назло и вопреки чужой недоступной чувственности заканчивается, и начинается повесть о послеоккупационном периоде сквозь призму одного взросления: невыносимо физиологичная и тяжелая (макабрическая, можно было бы сказать, если бы речь не шла о реализме), жалкая, стыдная, и не страшная, но ужасная — см. эпиграф. После этого сборника я мельком предположила, что обильная физиологичность в литературе была способом для представителей отечественного «потерянного поколения» постулировать своё зыбкое существование во времени и пространстве. Здесь — нечто другое. Любовь к трагическому красавцу не зачтётся (как бы гневно ни делили русская с «ассирийкой» «советского офицера» — еврея-лейтенанта с чудесным античным именем), зачтётся только любовь к мертвецам. В преодолении ужаса перед мёртвым лицом в выгребной яме отчасти и состоит искупление. Стыд за одних и сопереживание другим постепенно улягутся, потому что даже с самыми трагическими ролями в этом спектакле по каким-то совершенно ветхозаветным мотивам человечество уже знакомо. Но все же хорошо, что Горенштейн дал героиням счастье и даже что-то почти универсалистское возвестил в конце, хоть и быстро поправив себя: «возмездие, месть доступны всем, искупление же только правым, на чьей стороне истина».

Рекомендацию адресовать непросто (из-за сцен с раскапыванием захоронений лучше, конечно, обращаться к наиболее хладнокровной аудитории), но тем, кто интересуется по-настоящему тёмными и холодными углами русскоязычной литературы XX века, пожалуй, сюда можно.

«Дом с башенкой» сложно назвать рассказом. Он подобен эскизу, наброшенному художником на скорую руку. Формат небольшой, и все же автор уместил на нем и наспех выписанный вокзал, и дом с башенкой, и женщину, продающую рыбу. На серо-голубом фоне изобразил мальчика, разыскивающего в незнакомом городе маму. Линии уверенно обозначены на листе, но работа не закончена.

Читать о войне всегда трудно. Читать о ребенке на войне неимоверно тяжело, потому что сама тема навязывает читателю ворох отчаяния, жалости, неподдельного горя. И пока я делаю заметки на полях, художник продолжает писать: маленькая варежка держится за проволоку, бессонная ночь в больнице, угрюмая медсестра… Образы собираются в мрачную картинку с известным мотивом: война способна сделать человека глухим к чужому горю, даже если это и горе мальчика, потерявшего маму.
Горенштейн пишет поверхностно, не распыляясь на детали и лирические отступления. Конечно, и без литературных вывертов можно достучаться до сердца читателя. Я видела подобные картины не раз, но… здесь скупая подача, не подкрепленная эмоцией, интересной мыслью или хотя бы небольшой историей о мальчике и маме (об эвакуации еще можно догадаться, далее автор не пускает) шедевра из небытия не создала. Читатель чувствует жалость к маленькому герою и благодарность к инвалиду, негодует от злобного безразличия кудрявой женщины с ребенком, но не ощущает полную власть нахлынувших чувств. Что-то подсказывает мне, что сюжет скоро забудется.
Потому, подводя итог, можно лишь сказать, что «Искупление», прочитанное раньше, производит куда больший эмоциональный и преимущественно тот же угнетающий эффект. Хотя нельзя не учитывать и то, что "Дом с башенкой" - раннее произведение у автора.

А вопросы…. Они и во время прочтения рассказа и минутами позже одни: у кого бы попросить, чтобы не было войны? У кого бы попросить, чтобы не гибли люди? У кого попросить, чтобы люди оставались людьми и в тяжелое время? У кого попросить, чтобы дети не знали такой страшной действительности? Вы только скажите! Я бы попросила.

На мой взгляд, само название книги уже априори предполагает , по меньшей мере, непростую и скорее всего горькую историю. Исходя из значения слова искупление - это"богословская концепция выкупа (ивр. ‏ge'ullah‏‎‎‎, греч. lytrosis, apolytrosis) является частью Спасения, что означает избавление от греха, " на самом деле получается постараться дальнейшими поступками исправить по мере сил и возможностей ошибку или ошибки, совершенные когда-то, следствием которых явились боль и исковерканные жизни других людей.
На дворе зима 1946 года, первого года после тяжелой и жестокой, кровопролитной и длительной войны. Кажется, что все плохое уже позади. Отгремели орудия, солдаты возвратились домой. Но не все так легко и просто, как хотелось бы. И самое трудное и тяжелое тоже далеко не позади. Впереди другие и по своему тяжелые бои.
Отголоски и последствия закончившейся войны вовсю звучат по городу и никуда от них не деться и так или иначе они задевают практически каждого жителя, кому-то предъявляя счёт и призывая к покаянию, других испытывая на прочность и силу веры, преподавая уроки мудрости и заставляя стать взрослее.
По городу до сих пор рассыпаны могилы неизвестных, в которых лежат десятки чьих -то близких и дорогих, повсюду голод и полная антисанитария, люди, чтобы как-то выжить , выносят с работы в сапогах и нижнем белье жалкие остатки еды, гибнут дети от неразорвавшихся когда-то снарядов, главная героиня в силу характера и юношеского максимализма пишет донос на собственную мать и даже ни на секунду не задумывается о том, вправе ли она это делать и чем руководствовалась мать, идя на то, в чем обвиняет её вдруг взявшая на себя роль судьи и палача дочь, арестовывают тех, кто пытался как-то обеспечить чистоту в городе и предотвратить развитие эпидемий.
Обыденная жизнь послевоенного городка, но именно в этом страшная и жуткая. Когда становятся размытыми границы добра и зла, когда люди должны отвечать за то, что, казалось они делали во благо других, когда одни буквально паразитируют на доброте и сострадании других или берут на себя право судить и выносить приговор, когда предательство становится обычным рядовым делом.
Но книга не зря называется "Искупление". Каждому так или иначе суждено пройти свой путь и насколько возможно избавиться от греха, чтобы спастись или обрести на это надежду, мир и покой в душах живущих , и упокой усопших. На фоне всех этих горьких историй, спаянных воедино , и словно в продолжение оных автор много и достаточно интересно рассуждает о добре и зле, искуплении и возмездии, опираясь на библейские сюжеты и различные научные выкладки, заставляя каждого читающего задуматься о мере того и другого и обретении мира в душе.
Автору удалось , избегнув громких и напыщенных фраз , просто и спокойно рассказать об ужасах послевоенного времени, что поражает еще сильнее. Поэтому для меня Горенштейн стал интересным открытием, знакомство с которым обязательно продолжу. И рекомендовать книгу к прочтению обязательно буду тем, кто морально готов вместе с главными героями оказаться стылой ночью на краю разверстой могилы и заглянуть в лица мертвецов, перепачканных нечистотами, чтобы снова задуматься о человеческих слабостях, мере страдания и сострадания в мире живых.

Это тот редкий случай, когда я бессильна в написании рецензии. Поэтому кратко о книге и почему я никому и никогда не посоветую ее читать.
После таких книг ты забываешь о самом себе. О том, кто ты и что будешь делать сегодня вечером. Более того, тебя это совершенно не волнует, потому что вот оно.
Мне 24 года, сегодня какой-то там день по григорианскому календарю, и кажется, что весенний, а я прочитала эту книгу, и о Боже, я все поняла, спасибо. Точнее, я не поняла ничего, но теперь точно знаю, где можно посмотреть ответы на все вопросы.

Люди не могут жить за пределами своих страстей. И поэтому каждый, выбрав себе какую-нибудь одну крайность, удобно усаживается на нее, свесив ножки. Черное или белое, убивать или спасать, позволить или не позволить себе... Внимание, вопрос. Кому-нибудь хотелось достичь баланса? Не быть таким ярко выраженным "зеленым" или "белым", например.
Другими словами, я призываю к нейтралитету и отрешенности. Потому что это Матрица. Горенштейн тоже о ней пишет - все предопределено и связано, а случайные сбои в системе лишь подтверждают основное правило.
Почему я не советую читать книгу: эта книга о предательстве, смерти и раскопке трупов. И если вы готовы читать о том, как крысы грызут человеческую плоть, то я мысленно буду с вами.
Почему я советую читать эту книгу: это самая лучшая книга, которую я прочитала в своей жизни. Она лучше "Письмовника", хотя в нем больше любви и какой-то воздушности, Письмовник понятнее. Сейчас все мои друзья схватятся за голову: о Боже, она предала свой Письмовник!!! А вот и нет. Всегда буду любить его. Просто я вышла на другой уровень чтения. Да, после Шишкина уровень - Горенштейн.
К слову, сначала я долго не могла отделаться от ощущения, что читаю не книгу, а фильм. Потом поняла - это ж Горенштейн, великий человек, написавший сценарии "Соляриса" для Тарковского и "Рабы любви" для Михалкова. Да-да, это он.
Так вот. Есть люди-молитвы, и я даже встречала их на своем пути, а с двумя-тремя такими людьми-молитвами радостно дружу.
Но до сегодняшнего дня я даже не представляла о существовании книг-молитв. Сложно объяснить, что это, но если вы прочитаете "Искупление", то поймете.
Тягучий, размеренный, концентрированный текст, который просто сжирает тебя. Он тебя жрет. Жрет. Радостно поглощает, питается твоим удивлением и слезами. Короче, это гениально.
Любовь, война, ночь, смерть, голод, еда, первая близость, евреи. Это Горенштейн. Это Искупление.

Фридрих Горенштей, который целиком и полностью был запрещен в СССР, в советской печати появился один единственный раз в 1964 году рассказом "Дом с башенкой". Именно этот рассказ он отнес к военному периоду, действие происходит в 1943 году, что никогда и нигде у него больше не встречалось. Именно он кажется невинным, если не знать других его произведений. И именно "Дом с башенкой" выбрали мои дорогие друзья в качестве первичного ознакомления с творчеством Фридриха Горенштейна. Что здесь сказать, я в восторге! Дорога в Минск из Москвы у нас прямая, с обязательным посещением Сызрани.

Рассказ, как и практически все другое творчество писателя, завораживает и убивает. Стоит пробежать глазами несколько строк и я пропал, хотя читать его вовсе не собирался. Ни к чему это человеку, который читал "Место" два с половиной раза. Поморгал, почесал за ухом, а "Дом с башенкой" и кончился. Правда, прошло вот несколько часов, а все никак не отпускает, потому и пишу я сейчас эти строки.
Горенштейн вообще предпочитает всему неудобные ситуации, неудобную правду и неудобное положение читателя. Мало того, что он запрещен, так я его еще и читаю в то время, когда вокруг все плачут и наперебой восхваляют нового вождя. При этом сейчас зима и я выбежал на улицу в теплой больничной пижаме на босу ногу, повис там вниз головой, на правой пятке у меня крутится заведенный волчок, на левой - кто-то исполняет во всю мощь танец с саблями. Вам удобно? Мне все равно, когда я Горенштейна читаю.

Никогда я раньше не стоял в очередях возле дома с башенкой, бесконечной по тем временам, это же не правда, что у нас очередь появились только в 70-х, вы посмотрите на нас, мы в ней стоим всю жизнь, у нас же мышление очередное, привыкшее ждать и соревноваться друг с другом в прекрасной терпеливости. А можно ли мальчику находиться рядом с больной мамой, если это не положено? Меня тоже беспокоит этот вопрос, я начинаю суетиться, как же так, не выгонят же на улицу, люди все же. В этой части Горенштейн вообще напоминает Кафку, хотя у него абсурд системы слишком уж родной, зябкий, от него холодно и страшно. Война же скоро кончится, мальчику дадут поесть и он сразу же перестанет быть худым. Лет через семьдесят война обязательно кончится. Или снова начнется.

Здесь же этот самый дом с башенкой, старуха всегда рядом с ним продает рыбу. Можно даже на картах отметить этот самый дом, а рядом с ним старуху, потому что она никуда не денется. Пусть ее заберут в НКВД, рыба-то все равно останется. И продают тоже всегда. Не рыбу, так свободу или мысли свои. "Рыба пахла чем-то незнакомым". Какой ужасающий оборот! Рыба-то печеная. Цензура, ты куда вообще смотрела? В этой короткой фразе глобальная дискредитация советской власти. А вот у мальчика халат перед глазами, весь в желтых пятнах, он, конечно же, на враче. Так чего вы хотите, война идет, а врач только что спасал, наверняка спасал, кого-нибудь. Давайте сами чего-нибудь придумаем по этому поводу, найдем оправдание. Знаете, зачем Горенштейн вообще выбрал это военный период? Что бы он заслонял все остальное. Подумаешь, кругом сплошные уродливые люди, действительность такая, что впору сразу повеситься от безысходности, это же неважно. Мы все помним о главном. Что там у нас главное, все время забываю.

В палате зажигают свечу, я отмахиваюсь от навязчивой мысли, всем же тяжело, не только этому мальчику, ну, нет света в больничной палате, так радоваться нужно, могли же и на мороз выгнать. Снова затмение. Вот, я вообще должен быть счастлив, потому что в поезде уже еду, какое счастье, вместе с мальчиком стою в очереди в туалет, в туалетной очереди, очереди за туалетом. Пахнуло на меня всем этим по полной, как прекрасно вообще не ездить в наших поездах. Займите мне, пожалуйста, очередь, для тех, кому только по-маленькому нужно. А как быстрее будет? Тогда по-большому. Ну, хоть по-среднему. Нашему человеку вообще туалет ни к чему. Его организм должен все без остатка перерабатывать.

Горенштейн, как всегда, бьет наотмашь, не оставляет шансов никому, пленных не берет. Это я сам умер позавчера в больнице от тифа, только еще сам не понял, а может статься, что уже никогда не пойму. На фоне событий, что происходят со мною в "Доме с башенкой", хотя рассказ совсем не про меня, но мне уже кажется, что я сам где-то там, бегаю по перрону, не зная, за что хвататься - за вещи, за больную мать или попытаться дом с башенкой запомнить, или запомнить очередного доброго человека, кто последнее у ребенка отнял, маленького обманул, или любезные служащие обругают, но умереть не дадут. Сразу не дадут, мы еще лет двенадцать помучаемся.

На фоне событий, за сюжетом рассказа, за большой страной, не видно никакой мелочи, что рисует чудовищную картину жизни советской, но именно эта мелочь и бьет по голове, да так, что верить не хочется. Видно же, что боятся люди полусумасшедших военных, которые это знают прекрасно, открывают рот и зловонно орут на всю округу: "Крыса ты тыловая!" Так при чем же здесь проблемы какого-то мальчика? Он сам их не видит, до них ли кому было в подобном возрасте. В отличии от Горенштейна, который видит все. Это он, тот самый мальчик, что остался на пустом перроне и выжил исключительно потому, что все это понял. Что мальчик - это второе, уже после войны, но второе наслоение, за которым уже абсолютно ничего не заметят. Потом заметят, когда прочитают следующее его произведение, сравнят и ужаснутся.

"Неужели это никогда не кончится?" - вопрошает в поезде старик, который ночью бродит по вагонам, подбирая хлебные крошки, воруя последнее у голодных, потому как сам едва от голоду не помирает. Какая там тема рассказа, помните? А, это же старик про войну! Черта с два. Это он про жизнь.

Под одной обложкой, довольно мрачной, что уж говорить, спряталось целых три произведения, каждое из которых сложнее, запутаннее и тяжелее предыдущего.

Самое динамичное, по-моему, "Искупление", в нем бурлят эмоции, рвутся струны души. В нем предательство оказывается лишь минутной слабостью, злостью, страстью, а страсть влечет за собой долгоиграющие последствия. Единственной, наверное, слабой частью романа стал для меня финал, который очень затормозил повествование. Такое впечатление, что молодой еще на момент написания произведения автор выплеснул свои мысли и рассуждения туда, где они были просто не нужны.

"Дом с башенкой" тоже движущийся и яркий рассказ. В нем много боли, много страшного, но о нем говорится довольно буднично (времена были такие, наверное), и ужас происходящего отступает. А еще это поездной рассказ, который для меня явился переходом между вообще летящим "Искуплением" и медленно постукивающими колесами по рельсам "Попутчиками".

В "Попутчиках" все совсем размеренно и плавно, в них нет остроты - есть история. Как по мне, иногда скучновато рассказанная, но все же любопытная. Правда, не интересная, а только любопытная. Конечно, грустная. Но от Горенштейна я другого и не ждала.

А вообще приятно познакомиться с новым автором, о котором раньше даже не слышала. А автор сильный, яркий, самобытный.

Так. Это будет непросто. Мой опыт чтения подобных вещей крайне мал, крайне скуден и вообще стремится к нулю. Я боюсь литературы про войну, про лишения, про испытания, про ущемление прав, и особенно боюсь, когда все эти пункты связаны с детьми. В этом плане "Дом с башенкой" побил все мои внутренние рекорды. Не зря я согласилась на совет Маши в ТТТ. Рассказ меня удивил, поразил и напугал. И я больше чем уверена, что не поняла его полностью по причине своей неосведомленности.

Сюжет страшный. Отчасти автобиографичный. Мальчик с мамой едут в поезде на эвакуацию в Сибирь, но мама сильно заболевает в пути. На ближайшей станции её высаживают и отвозят в госпиталь. Мальчик тоже сходит с поезда и отправляется на поиски мамы в совершенно незнакомом чужом городе, и находит её, но только помочь маме не в его силах...

Повествование страшное. Все как в тумане. Атмосфера панического страха мальчика, вызванного абсолютной неизвестностью, передана отлично. Он в чужом, абсолютно чужом городе, он не знает, что с его мамой, он не знает, что будет дальше. Вещи потеряли, ночлега нет, мама больна. А потом и вовсе. Опять в пути, опять неизвестность. Одно только ясно как божий день - мамы уже нет... Такая обстановка в городе. Читаешь и видишь эти серые лабиринты улиц, грязь и тьму, и старуха продает рыбу, и дом с башенкой нависает. Постоянно он один в фокусе, все вокруг него. Страшный знак. И только после смерти матери пространство ненадолго преобразуется. Все замирает в тишине и безысходности бытия. Как по-другому передать смерть... А потом вновь грязь, шум, чужие лица, толпа, все чужие. Всё чужое!

Страшно. Очень страшно.

Случай перед экзаменом по литературе:

- Кто-нибудь читал Горенштейна? Кто это вообще такой?

• ‎Хз, кто такой. Но я читала. Смотри, там история про послевоенное время. Истеричная и эгоистичная девушка Сашенька (попросту ребёнок) пишет донос на свою маму, что та ворует еду и приносит домой, чтоб дочке и ещё двум жильцам Ольге и Васе было что поесть. Не по-советски это. Отец её героически погиб на войне, а мать ворует еду, да ещё и у офицеров! Позор!

  Сашеньке важно, как она выглядит и какое впечатление произведет на всех. Потом она влюбляется в лейтенанта Августа, который приехал, чтобы перезахоронить своих родных. Их убил сосед кирпичом по голове уже после войны. Голод, справедливость, любовь, страх, смерть - если в пяти словах о книге.

  В книге переплетаются истории разных судеб и все они трагичны. Сашенька, которая любит только себя и портит жизнь своим родным. Август, который вынужден вырыть отца, мать и сестру из замерзшей земли и увидеть, как над ними издевался сосед-антисемит. Мать Сашеньки Катерина, которая готова пожертвовать всем ради дочери, но у неё нет образования, поэтому может работать только посудомойкой. Ольга, Вася, арестант, жена арестанта... У всех непростая судьба, но все борются за жизнь.

  Если попадется этот билет, обязательно говори, что вроде война закончилась, а на деле - она продолжается, только уже не на поле битвы, а в душах людей и между людьми. И это война, может быть, даже хуже, потому что все ориентиры стерлись и друг может стать врагом и наоборот.

  О, важно ещё! Философские размышления на фоне страшных событий и страданий обычных людей. Размышления о таких важных вещах, как добро и зло, жизнь и смерть, искупление...

  Кстати, да, обязательно скажи про название! Почему же искупление? Это напрямую связано с алгебраическим подходом арестанта-философа к библейскому вопросу. Сколько ещё должно быть жертв на земле, чтоб наступило наконец искупление.