Night Train to Lisbon

Это спасает меня от душевного паралича, — говорил он, а через несколько недель вдруг сказал: — И почему я не понял этого раньше? Надо писать! Только так можно постичь, кто ты есть. Не говоря уж о том, что без этого никогда не узнаешь, кем ты не являешься!

Мы ни дня не прожили бы беспечно, не заботясь о завтрашнем дне, потому что это счастье питается сознанием утекающего времени. Бездельники — это авантюристы перед лицом смерти, крестоносцы, сражающиеся с диктатом спешки.

«Почему твоя болезнь и скептицизм, взращенный ею, должны быть мерой всех вещей?»

Чувство не будет тем же, когда придёт во второй раз. Оно блекнет от повторения. Мы устаём, нам наскучивают чувства, если они посещают нас слишком часто и слишком долго длятся.

«Религию, в которой все основано на сцене смертной казни, я считаю отвратительной. Представь себе, что в те времена уже существовали виселица, гильотина или гаррота. А теперь вообрази, как выглядели бы наши религиозные символы»

«Пошлость коварнее любой тюрьмы, — записал Праду. — Ее решетки позолочены примитивными выдуманными чувствами и кажутся затворнику колоннами дворца».

Жизнь — это не то, что мы проживаем; она то, что мы живем в нашем представлении.

Люди подчас откровенны, когда дело касается далекого прошлого, но замыкаются, если хотят выведать об их настоящем. Интимность имеет свои границы.

... я не допускаю, чтобы кто-то понимал меня целиком и полностью. Я хочу идти по жизни нерасшифрованной. Слепота других — моя безопасность и моя свобода.

Прощаться — это еще значит и то, что человек должен сделать для себя: не поступиться своей правдой под взглядом другого.