Не уходи

я ужинал вместе с Манлио где-то в центре, в одной из тех закусочных, где столики, выставленные на улицу, хлябают на мостовой и приходится нагибаться, пристраивать под нужную ножку кусок картона, а потом ты встаешь и видишь, что теперь столик шатается уже в другую сторону, — в точности как наша жизнь…

Жизнь — это ведь склад невостребованных бандеролей, нераспечатанных бандеролей.

“так вот мы с нею замираем – каждый устроился подбородком на плече другого, и каждый смотрит в свою собственную пустоту.”

“Она не принадлежит мне, она никогда мне не принадлежала, теперь я уверен в этом. Мы с нею не запрограммированы, чтобы принадлежать друг другу, мы запрограммированы, чтобы жить вместе, чтобы делить общее биде.”

Поверь мне, Анджела, любить мне было нелегко, не было во мне этого, пришлось учиться с нуля. Мне пришлось научиться ласкать женщину, понять, для чего, помимо всего прочего, даны нам руки. Клешни у меня были, а не руки, вот что… В любви вместо рук у меня были клешни.

— Бог не простит нас.
— Бога нет, любимая.
— Будем надеяться, любовь моя.

Знаешь, дочка, жизнь — это липучая картинка; поскольку клей в ней довольно стойкий, нам кажется, что все, что она предлагает, является столь же стойким. Но по мере того как картинка расправляется, ты замечаешь, что целой тьмы вещей там не хватает, и в итоге остаются лишь несколько глупостей.

Жизнь ее сразу превратится в покинутую людьми площадь, станет пустой сумкой, неизвестно зачем болтающейся на плече.

“Я больше не люблю ее, а может, никогда и не любил, просто ей в свое время пришло в голову меня соблазнить. Я выносил ее тиранию, иногда ею восторгался, иногда ее побаивался, а в конце концов устал, подчинился и махнул на все рукой.”

“Она ищет мой рот, находит его, но я так и не раскрываю губ ей в ответ. С тяжелым вздохом она падает обратно на простыню.
– Знаешь, – говорит она, – а что, если мы теперь будем заниматься любовью как-нибудь иначе?..
Я поворачиваюсь к ней – она смотрит на потолок, и лицо у нее какое-то странное.
– Например, мы можем попробовать просто глядеть друг другу в глаза.
Голос ее полон горького ехидства, в это ехидство упаковано каждое ее слово.”

“Я ушел носом в ее обесцвеченные волосы, торопился напитаться их запахом. Кроме этого запаха, мне ничего не было нужно.”

Тело, Анджела, оказывается может любить то, что ум отвергает?

Тот, кто тебя любит, существует вечно, он есть ещё до того, как ты с ним знакомишься, он есть ещё до тебя.

Мне страшно тебя потерять, но я, возможно, всё делаю, чтобы ты меня оставила.

Где удары сердца всех тех людей, которых я любил?

Инвалиды…а ты знаешь, ведь с ними легче. Они в отличие от Вас, умеют ценить свою жизнь. Ценить то что у них есть. Ну да ты и сам все понимаешь: «Обычный человек, который счастлив, не замечает этого, и мне даже стало интересно, почему блаженное это чувство неизменно».

Тут нет ничего плохого, эгоизм — наша опора, он сопровождает нас повсюду.

Тот, кто тебя любит, существует вечно, он есть еще до того, как ты с ним знакомишься, он есть еще до тебя. Теперь всякий страх у меня ушел. Нежданная теплота обдала мои плечи, надо мной взошло солнце, жаркое и благодетельное, предназначенное только мне одному.

...небо похоже на выжатую простыню, с которой скатываются последние капли.