Black Spring

Нигде так не значим Бог, как в толпе не ведающих о Нем.

Спеленутый в коконе времени, я непостижимым образом связан со всей землей и ничто не властно разорвать эту связь. Еще один скиталец, наконец-то обретший исток страстного своего беспокойства, я сижу прямо на улице, слагая свою песню. Песню, которую я слышал ребенком, песню, которую я утратил, оказавшись в объятиях нового мира, песню, которая никогда не вернулась бы ко мне, не сумей я сорвавшейся с дерева веткой нырнуть в океан времени.

В конце концов, стоит ли изумляться ужасному? Каждый человек – музей, вместилище ужасов всего своего племени. Каждый достраивает свое крыло к общему музею ужасов.

Я отнюдь не предал забвению испытаний, какие меня постигли, но нет у меня желания ни воскрешать прошлое, ни сожалеть о нем, ни горевать о несбывшемся. Я похож на человека, очнувшегося после долгого сна и обнаруживающего, что он спит. Типичная дилемма предродового периода: живешь еще не родившись, а в момент рождения умираешь.

Все, что имеет форму, обладает незримой сущностью. Микеланджело искал ее всю жизнь – в мраморе, в поэзии, в любви, в архитектуре, в преступлении, в Боге…

Жить с иллюзией или по ту сторону иллюзий? – вот в чем вопрос.

В доказательство своих трудов праведных мне совершенно нечего предъявить; за исключением моего гения. Однако наступает момент – даже в жизни досужего гения, – когда приходится, высунувшись в окно, исторгнуть из себя избыточное. Если вы гений, вам этого не избежать – хотя бы потому, что вам необходимо что-то свое, четкое, обозримое и осязаемое, что в один прекрасный день не лопнет, как мыльный пузырь, не замрет, как стрелки часов с восьмичасовым заводом!

Для того, чтобы вспомнить сон, глаза надо держать закрытыми и, упаси Боже, не моргнуть. Малейшее дуновение – и вся конструкция мигом разлетится.

Я – человек; есть во мне нечто от Бога и нечто от Дьявола. Каждому – свое. Ничто не вечно, ничто не окончательно.

На улице узнаешь, что такое в действительности человеческие существа; иначе – впоследствии – их изобретаешь. Все, что не посреди улицы, фальшиво, вторично – иными словами, литература.

В психушках пациенты рисуют, что взбредет в их больные головы. Они разрисовывают стулья, стены, столы, кровати... Если б мы закатали рукава и взялись за дело с таким же энтузиазмом, как эти идиоты, мы бы горы свернули за свою жизнь!

"Когда спускается вечер и смерть играет костяными пальцами по позвоночным хрящам, толпы снующих, бегущих, толкающихся горожан становятся гуще. Грудь к груди, локоть к локтю, сардину к сардине сгоняет их в стадо неистребимое одиночество. <...> В лихорадочной спешке обезличенный горожанин распадается на фрагменты; оказавшись один на один с собственным "я", он бессильно барахтается в луже своего одиночества".

Когда люди слишком хороши для этого мира, их должно держать под замком.

...нет смысла доверяться дорожным указателям типа "В Версаль" или "В Сюрень", проще сказать -- всем и всяческим указателям; посещать стоит только те места, куда указатели не зовут.

А для чего я все это рассказываю? Для того лишь, чтобы продемонстрировать то, о чем еще не было речи. А именно: ВЕЛИКИЙ ХУДОЖНИК — ТОТ, КТО УКРОЩАЕТ РОМАНТИКА В СЕБЕ САМОМ.

О, незабываемые перемены в клозете! [...] все лучшее [...] я прочел сидя на унитазе. [...] в «Улиссе» есть пассажи, которых и не прочтешь иначе как на толчке...