Сказания вьетнамских гор

Надела Хэбиа новую юбку. Потом другую, еще краше, надела. И вышла.

Сказала так Хэни, а потом обратилась к гостю:
— Откушай, о гость, наших блюд, отведай плесневелого рису, похлебки поганой да на меня погляди! Я, дерзнувшая гостя приветить, подобна вороне иль ястребице.
Сказал в ответ Мэтао Мэсей:
— Отменное у тебя угощение. Хоть раз доведется мне сытно поесть. Дома я одну тыкву три года жую, один огурец три дня грызу.

Спросила Бой Зян:
— О Хэбиа Плао! Зачем ты нынче надела такой роскошный наряд?
— Я надела этот наряд, чтоб солнце меня не опалило, чтоб муравьи не искусали, а если я прогневаю горных духов или духов речных рассержу, если упаду в глубокую пропасть и мать с отцом спасти меня не успеют, чтобы красивой и нарядной я перед божествами предстала.

Красавица почивала, и снились ей сладкие сны. Была она прекрасна, словно браслет из серебра, кем-то забытый на узорной циновке. Остановился юноша и не знает, что делать, как ему девушку разбудить.
— Как же мне быть теперь? Позовешь ее громко, разбудишь — станет гневаться. Дотронешься до лица — укусит, чего доброго. Возьмешь за ногу — ногой ударит. Возьмешь за руку — ударит рукой. Поглажу-ка ей груди — тогда она рассмеется.

Воссел он на скамью, под ноги ему циновки постелили, вниз белые, а сверху алые. Яркий румянец играет на щеках, будто от гнева или от вина. Смеются губы, как спелый арбуз красные, будто побеги чеснока тонкие. Шея гладкая — баклажан созревший. Борода густая, как лиана, извивается. Посмотришь на Дам Шана — глаз не отведешь.