Людмила Гурченко. Мое взрослое детство

Людмила Гурченко

Вашему вниманию предлагается аудиокнига "Людмила Гурченко. Мое взрослое детство".

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,6

224 оценки

5
65%
4
30%
3
5%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 251Хотят прочитать 186

Рецензии

russian_cat24 ноября 2023 г.
Детство, война и ода папе
Книга воспоминаний Людмилы Гурченко в авторском исполнении. Читает она очень эмоционально и «от души», и от этого еще больше возникает ощущение, что тебе рассказывают что-то очень дорогое, личное, делятся такими воспоминаниями, которые засели глубоко, впитались в личность. При прослушивании то и дело ловила себя на том, что грущу, улыбаюсь, смеюсь, а иными моментами проникаюсь почти до слез, хотя в жизни не слишком сентиментальна. Но здесь задело за живое, вызвало искренние эмоции. Люблю такие книги, жаль, что встречаю нечасто.
При этом, в общем-то, неважно, как вы относитесь к творчеству Гурченко. Потому что в этой книге не будет практически ничего ни о съемках, ни о театре, ни о ВГИКе. Она посвящена детству и родителям, особенно – папе, сильнейшую любовь к которому Людмила Марковна пронесла через всю жизнь.
Марк Гаврилович Гурченко – знаковая фигура в жизни дочери. Совершенно понятно, от кого Людмила унаследовала свою творческую натуру. Ее отец был баянистом и прирожденным артистом, без специального образования, но чувствующим музыку, песню, обладающим талантом рассказчика и как никто умеющим расположить к себе людей, так что даже те, кто видел его пару раз, спустя годы спрашивали у дочери: а как твой папа?
Судя по всему, людей притягивала самобытность, цельность его натуры, колоритная речь, открытость, «душа нараспашку», доброта и некая детская наивность, умение радоваться и удивляться новому и интересному, желание попробовать разное и даже по-детски хвастаться. Не было в нем ни коммерческой жилки, ни жажды наживы, жил сегодняшним днем, весь как на ладони, какой есть, сильный, крепкий и гордый, временами необдуманно грубый, но в то же время и какой-то душевно беззащитный. И никто не мог перед ним устоять. Даже его гордая теща, происходившая из дворян и крайне раздосадованная тем, что дочь вышла замуж за необразованного мужика из деревни (он был батраком, а потом шахтером, прежде чем, получив инвалидность, стал баянистом), в конце концов растаяла и величала зятя не иначе как «Марк Гаврилович».
Людмила в своей книге старается максимально точно передать речь, интонации близких ей людей и оттого эффект погружения становится еще сильнее, ты этих людей представляешь как живых.
Отец чуть ли не с рождения «тренировал» дочь на артистку: заставлял выступать перед гостями, петь, декламировать, отбивать чечетку. Впрочем, «заставлял» – это неверное слово, маленькая Люся и сама была рада, она обожала петь, выступать перед публикой, а если ее нет – то хоть перед зеркалом, при малейшей возможности участвовала во всевозможной самодеятельности, запоминала все песни, до которых могла дотянуться, и готова была петь хоть с утра до ночи. А папа безмерно гордился «дочуркой» и всегда говорил, что она еще всем покажет. Люся же в ответ была абсолютно папиной дочкой, обожала его беззаветно и ей даже нередко казалось, что мама обижает папу, когда упрекает его в чем-то или подсмеивается. А просто мама была более практичной и более приземленной, смотрела в будущее. И обид от него ей тоже пришлось стерпеть достаточно.
Гурченко приводит в своих воспоминаниях такие, например, случаи, когда папа внушал маленькой дочке, что мама хотела ее бросить и только он, «папусик», вмешался и пожалел. Шутил он так. А дочь ведь верила… Или в первом же письме с фронта вместо «люблю, скучаю» написал жене «если узнаю, что у тебя кто-то был – обоих убью». Это после почти двух лет без связи! А вернувшись с фронта, первым делом стал искать везде любовника... И только потом обратил внимание, как сильно исхудали жена и дочь за время оккупации, когда приходилось голодать, только позже понял, что им довелось пережить. Но дочь любит отца всецело таким, какой он есть, и даже все эти моменты, кажется, воспринимает... ну, не то чтобы как должное, иначе она бы их и упоминать не стала, но и не осуждает отца.
Ангелом он не был. Став повзрослее, в подростковом возрасте, Людмила больше сблизилась с мамой, стала понимать, что у отца и недостатки есть, а в маме стала замечать чувство юмора и некую мудрость. А в детстве она была ближе к папе, быть может, потому что он и сам отчасти был большим ребенком, да таким, пожалуй, и остался до самой старости.
Ее же беззаботное детство окончилось рано – в пять с половиной лет, когда началась война, родной Харьков заняли немцы, а вместе с этим – пришел тот период, который стал названием для книги: «Мое взрослое детство».
Немало уже прочитано воспоминаний людей о том времени, но все они разные и каждое из них – ценно. В том числе потому, что даже тогда люди, по-разному пережившие войну, оказавшиеся по разные стороны – на фронте, в тылу, в оккупации, в плену – уже часто не могли понять друг друга, становились чужими. А что же говорить о потомках?
Люди, пережившие это, часто не любят вспоминать, не хотят ворошить прошлое, иногда скрывают воспоминания за шуткой, ведь иначе придется снова погрузиться туда.

После этой «грабиловки» моя мама подпоясывала пальто папиным ремешком. Все пуговицы на пальто были вырваны «с мясом». Пуговиц не было, ниток не было, иголок не было... Так ходили многие женщины.
В 1975 году я снималась в фильме «20 дней без войны», играла Нину Николаевну. Шубка у меня была подпоясана таким же ремешком, какой был у мамы. Кто-то из съемочной группы заметил: «Братцы! Потрясающе! Смотрите — на фотографиях тех лет женщины вот именно с такими ремешками. Это прелестно! И очень женственно. Подумать только — война, а мода свое берет!».
Я хотела было рассказать тогда, откуда появилась эта «мода», но для того, чтобы при этом быть убедительной, мне нужно было бы целиком уйти в атмосферу моего детства. При одной мысли об этом времени мне стало холодно, одиноко, страшно.
За окном солнце. Я актриса. Снимаюсь. В журналах печатают мои фотографии, статьи обо мне. Все прекрасно! Но глубоко в душе есть холодный тайник. И я боюсь его открыть. Я его открою. Только не сейчас. В самой трудной и обнаженной сцене он мне понадобится.
Потому я и сказала тогда: «Друзья мои, женщина всегда остается женщиной! Во все времена».

Но в эту книгу вложено многое из того «холодного тайника» памяти о тех днях. Как Люся в возрасте 6-7 лет связалась со шпаной, воровавшей еду, потому что дома есть было почти нечего. Как мама уходила на все лето по деревням в поисках еды в обмен на оставшиеся вещи. Как воду, с таким трудом принесенную из проруби, мог отобрать немец. Как заставляли смотреть на казни и не разрешали отворачиваться даже детям. Как маленькие дети выстраивались с кастрюльками возле немецкой части в надежде, что им нальют немного остатков супа. Как Люся, в отчаянной попытке привлечь внимание, запела во весь голос немецкую песню… и получила таки за это еду. Как из разрушенных при бомбежке продовольственных складов старались унести хотя бы что-нибудь, что первое попадется, что успеешь, пока не отобрали те же немцы или свои же. Как устраивали облавы на людей и с помощью овчарок сгоняли всех в душегубки. Как мама чудом избежала расстрела. Как зимой 43-го девочка уже не могла вставать, и эти месяцы выпали из памяти. И как потом косо смотрели вернувшиеся из эвакуации, из тыла, на тех, кто остался в оккупации...

В классе вновь прибывшие объявляли остававшимся при немцах бойкот. Я ничего не понимала. Я мучительно думала: если я столько пережила, столько видела страшного, меня, наоборот, должны понимать, пожалеть... Я стала бояться людей, которые смотрели на меня с презрением и пускали вслед: «овчарочка». «Ах, если бы они знали, что такое настоящая немецкая овчарка. Если бы они видели, как овчарка ведет прямо на смерть, прямо в душегубку... эти люди так бы не сказали... Они ничего не знают». Когда в Харькове на экране пошли фильмы и хроника, в которых показаны ужасы, казни и расправы немцев на оккупированных территориях, постепенно эта «болезнь» стала проходить, уходить в прошлое...
Книга короткая, но сильная, прослушалась почти на одном дыхании. Жаль, что аудиоверсия – сокращенная по сравнению с текстовой. Это я поняла уже потом, когда заглянула в электронную книгу кое-что посмотреть и обнаружила новые для себя абзацы и даже целые эпизоды. Возможно, стоит однажды перечитать книгу глазами. Но кажется, что это тот случай, когда именно прослушивание может дать больше всего эмоций.
Читать далее
74
1,1K
Little_Dorrit16 мая 2024 г.
Вообще биографии это такая вещь где нет понятия хорошо или плохо, потому что ну как ты будешь оценивать человека, это же его жизнь, его поступки, поэтому личность невозможно оценить, можно оценить лишь его действия, правильные или не очень. Ну и собственно, что мы оцениваем? В данном случае я оценивала как это написано, содержательно это или нет, имеет ли хоть какую-то хорошую и позитивную информацию для читателя. Так вот, мне книга понравилась, ну и в принципе работы Гурченко, не все, мне в принципе нравятся, поэтому у меня не было каких-то проблем.
В этой книге нет ничего подробного о её работе, учёбе, отношениях, она подробно посвящена тому, как маленькая девочка Люда жила с папой и мамой, радовалась каждому дню, радовала друзей, соседей и родителей своими талантами, ещё в детстве были видны её актёрские и музыкальные навыки, до тех пор, пока не пришла война.
И, нужно иметь огромный талант, для того чтобы настолько хорошо, достаточно детально, но без излишнего детализма описывать то что происходило в оккупированном фашистами городе. Как сложно было достать еду, как сложно было согреться, о том, как казнили на улицах людей, как приходилось маме Людочки воровать еду, под бомбёжками, под пулями солдат, а что делать, жить-то было нужно. Как сама она ходила петь песенки к немцам, чтобы получить кашу, которой потом кормила себя, маму и соседку. Удивительно как автор подмечала хороших людей и не хороших людей, что не все были зверьми, были добрые и душевные люди.
И, конечно же Людмила очень много рассказывает о своём любимом отце, который был специфичным человеком, но который, наверное сильнее всего и оказал влияние на неё. Мне очень нравится то, как она относится к своей маме – маленькой, хрупкой, беспомощной, как очень жалела о том, что не спросила больше подробностей о том времени (хоть мама и не любила об этом говорить).
По итогу могу сказать, если вы ищете действительно жизненные биографии, простые, не затейливые, но трогающие за душу, то очень рекомендую, уверена, вы не пожалеете.
Читать далее
52
637
lepricosha14 апреля 2011 г.
Я никогда не была поклонницей Гурченко, она мне нравилась в единственной роли Раисы Захаровны в фильме «Любовь и голуби», но с утверждением, что уход Людмилы Марковны это закат целой эпохи, я абсолютно согласна.
Книга это получилась очень теплой, доброй, с легкой грустинкой – это рассказы о детстве, о войне, об отце, о маме. И пусть истории наверняка приукрашенные, но они такие светлые, такие пронзительные, это как истории пожилых людей (хотя слово «пожилой» и Людмила Гурченко это антонимы и дело тут вовсе не в операциях), которые у меня часто вызывают слезы своей детской трогательностью.
Знаю, что есть аудиовариант этой книги в исполнении самой Людмилы Марковны, я думаю, будет очень интересно послушать.
Читать далее
49
672

Все рецензии

Цитаты

robot4 марта 2011 г.
За куколок я стояла в углу на коленях — там меня часто забывали. Вначале это наказание казалось обидным и унизительным. А потом я его нашла интересным, даже стремилась к нему. А что? Стоишь себе, смотришь в угол. Колупаешь ногтем стенку. Никто тебя не шпыняет. Ты не лезешь, и к тебе не лезут. И обида постепенно отходит, становится легче. В голову приходят всякие фантазии, видишь разные светлые довоенные «картинки». И когда уже о тебе вспомнили, и пора вставать — с большой неохотой расстаешься со своим особым миром. И приходится изображать на лице обиду, а то моя «зоркая мама» сразу поймет, что стояние в углу — не самое плохое наказание. И, не дай бог, заменит его на что-нибудь новенькое…
Читать далее
12
3,3K
robot18 марта 2011 г.
— «Ето усе временное, дочурка. Главное — береги здоровье. Не допускай до нервной системы. „Ето“ вже прошло. Смотри уперед и себя береги на завтра.» — И становилось легче. А действительно, неприятность, она же пройдет.
9
3,1K
robot4 марта 2011 г.
Я тоже побежала домой. Быстро помыла руки, ноги, надела платье с бантиками. Заскочила к тете Вале. Она завязала мне малиновый бант прямо надо лбом — там были самые длинные волосы, и он крепко «сидел». Когда тетя Валя отвернулась, я быстренько попудрилась ее голубой пуховкой. Взяла букет шиповника и осторожно понесла его через дорогу, чтобы не осыпался. Первый раз в жизни я шла к кому-то на день рождения!
Уже в парадном я почувствовала, что все в сборе, так как услышала голоса и дружный одобрительный смех. Ясно, Клавдия демонстрирует куклу с закрывающимися глазами. Потом я зашла в темную переднюю. Кто-то на пианино играл чудесный вальс. Потом я его узнала… После войны, когда папа этот вальс разучивал.
Я стояла с букетом, в красивом платье, с бантом на голове. Я была счастливая, была уверена, что сегодня «выделюсь», буду петь, всем понравлюсь…
— Молодец, Сереженька, умница! А теперь для меня «Жаворонка» Глинки, пожалуйста!
Мне хотелось посмотреть на Сереженьку, и я заглянула в комнату. Из гостей было двое взрослых, мальчик лет десяти и «Сереженька» — детина лет четырнадцати. Целый Сергей, а не «Сереженька».
Клавдия меня увидела, вскочила и быстро вышла в переднюю, закрыв за собой дверь.
— Какая умница, детка, что пришла…
— А как же! У Лары такой праздник!
— Это нам? — Она взяла букет, поморщившись. — Ай-ай-ай, какие колючие… Зачем же столько, деточка?.. — И тут же положила цветы на кухонный стол. Она похвалила «мой вид» и попросила немного ее «здесь подождать».
Клавдия говорила со мной так, будто мы с ней сегодня не виделись. Вот стоит ведро воды… Я его сама принесла — сегодня. Я ничего не понимала, только подкатывало чувство чего-то недоброго. Вошла Клавдия и опять прикрыла за собой дверь. В комнате было тихо.
В руках у нее была тарелка с яблочным тортом, нож и вилка. Она поставила тарелку на стол, отодвинула букет шиповника, потрепала меня по затылку. Я кивала, улыбалась, а когда увидела нож и вилку, сказала, что могу торт съесть и руками: «Зря вы беспокоитесь». Она вышла к гостям. В передней было темно. Свет шел сверху, из окна в комнате. Я сидела, смотрела в стену и ничего не видела. Даже запаха торта не чувствовала. Обыкновенный пирог. Я вышла… не плакала… все омертвело…
«Тогда» начиналось то, чего я боюсь и сейчас. Все неестественное и фальшивое, вежливые и красивые слова, в которых нет правды и к которым не придерешься, — эти слова расточают каждому, ничего не чувствуя, пока от тебя есть польза, — это все не мое. Я это ненавижу. Если потом на улице я встречала кого-то из этой семьи, то проходила мимо. А они вежливо кивали, здоровались… А потом перестали.
Читать далее
9
2,6K