За стеклом

Вообще, любая секта возникает, как правило, в результате серьезных идеологических расхождений. Но как только эта секта возникла, она начинает вырабатывать свою особую фразеологию и смотреть на все со своей колокольни. И тут уж ей важней отделить себя от соседней секты, чем эффективно бороться против империализма. Вторая фаза: по мере того как секта таким образом отрывается от действительности, ее доктрина превращается в священное писание, а каждый группак - в священнослужителя. Отсюда осуждения, отлучения, обличения. Тут мы имеем дело с такими, примерно, образчиками стиля: мы обладатели истины, а ты дерьмо, предатель, голлистская сука, ты ни хрена не смыслишь в Марксе, мы тебе рога обломаем, сволочь ты этакая...

- Как тебя зовут? - сказал Давид и тотчас подумал! вот дерьмо, веду себя как достойный представитель патроната, по какому праву я спрашиваю его имя?
Араб, улыбаясь, вопросительно ткнул себе в грудь рукой, в которой держал рукавицы. Давид утвердительно кивнул.

• Абделазиз.
• Абделазиз, - повторил Давид.

• Меня зовут Давид, - сказал он немного погодя.
• Сколько тебе лет?
• Двадцать один.
• А мне двадцать, - сказал Абделазиз.
• Ты здесь живешь?
• В бидонвиле на улице Гаренн.

• Ты здоров?
• Конечно, - сказал Абделазиз, подняв брови. - Почему мне не быть здоровым? - И он добавил, смеясь: - Я молодой.
• А твои товарищи тоже здоровы?

• О нет. Далеко не все. Туберкулез, язва желудка. - Он добавил: - Они плохо питаются.
• Почему?
• Отсылают много денег домой.
• А ты не посылаешь?
• Посылаю немного. Отцу, Время от времени. То 10000, то 20000. Но у меня еще остается.

• Я хорошо зарабатываю. Я богатый. Когда я приехал во Францию, я только и делал, что покупал себе всякую всячину.
• Богатый? - сказал Давид, сбитый с толку.
• Богатый не как француз, - сказал Абделазиз, глядя на него лукавыми глазами. - Богатый как алжирец.

• В моей деревне - нищета, ты даже не имеешь представления.

• Ты отлично знаешь французский, - снова заговорил он минуту спустя. Ты ходил в школу?
• Во французскую очень мало, но в мусульманскую долго.

• Трудно?
• Не очень. Главное, грязно.
• А зачем рукавицы?
• Рак.

• Я не всегда настилаю гудрон. Я опалубщик.
• Опалубщик?
• Я налаживаю опалубку для бетона.
• Ты плотник?
• Она не из дерева, из металла.
• Опалубка из металла?
• Не всегда. Для шершавых частей - из дерева, для гладких - из металла.

• Да ты ничего не знаешь!

• Ты что изучать? - сказал Абделазиз.
• Социологию.
• Социологию? - с трудом повторил Абделазиз.
• Науку об обществе.

• А потом? - спросил он добродушно. - Ты изучаешь общество, а изучив, переделаешь его?
• Надеюсь.

• А ты борешься? - спросил Давид. И поскольку Абделазиз непонимающе поднял брови, повторил: - Политическую борьбу ты ведешь?
• О, знаешь, - сказал Абделазиз, пожав плечами, - политическая борьба? В стране, которая тебе не родина? - И он продолжал: - И вообще для меня не это сейчас главное.
• А что же главное? - сказал Давид.

• Учиться и сдать экзамены. - И он добавил с внезапным жаром: - Я отдал бы десять лет жизни, чтобы сдать экзамены.

• Какие экзамены?
• На аттестат об окончании начальной школы, а потом на диплом о профессиональной подготовке, может, на токаря. - И поскольку Давид молчал, он добавил: - Получив разряд, я стал бы квалифицированным рабочим,
• А на черта? - сказал Давид.

• Ну как же, у квалифицированного рабочего выше заработок, его уважают, и работа интереснее.

• Куришь? - спросил он.
• Да.
• Погоди, - сказал Давид торопливо. - У меня есть курево.
• Да не стоит, - сказал Абделазиз вежливо.

• Мне не подойти, - сказал Абделазиз, - завязну. Бросай!

• Обидно, - сказал он. - Пропала твоя сигарета.

«Он либеральный консерватор, либеральный, как и наш режим, в котором нет ничего нацистского. Нет, Жозетт, нет! Наш строй - нечто прямо противоположное нацистскому, ибо нацизм ликвидирует оппозиционеров, а либеральный капитализм их нейтрализует. Сила либерализма как раз и состоит в его мягкости, в его каучуковости, в его тактике амортизации. Вы протестуете, а режим вбирает в себя ваш протест». Ну, тут-то я уж не могла смолчать, я его оборвала, я ему сказала: «Как раз насилие, направленное против капиталистического общества, - единственное, чего это общество не может вобрать в себя». Он воздел руки к небу: «Но это ложно, это архиложно, милый мой попугайчик, даже если это и изрек сам Кон-Бендит! Система вбирает в себя и насилие. Стратегия либерального капитализма в этой области отлично известна. Она состоит как раз в том, чтобы обратить насилие оппозиции в свой капитал и запугивать им средние классы, укрепляя с помощью этого страха свою власть».
Когда Фременкур сказал это, меня охватило мерзкое чувство бессилия и отвращения. Я чуть не заплакала и сказала: «В таком случае, господин Фременкур, если вам поверить, мы ничего не можем сделать, они слишком сильны, мы обречены на поражение». Он пожал плечами: «Ну, ну, не падайте духом, нужно продолжать разъяснительную работу с людьми». Я ушла, я даже не попрощалась, щеки у меня горели, он был мне противен, он деморализовал меня.