Представьте на минуту, что вы руководите детским садом. Вы выработали четкую политику, согласно которой родители должны забирать детей домой не позднее четырех часов вечера. Но очень часто родители опаздывают. Что получается в результате? В конце дня ваш детский сад наполнен обеспокоенными детьми. Кроме того, в саду должен находиться хотя бы один воспитатель, присматривающий за детьми, пока их не заберут родители. Что делать?

Пара экономистов, прослышавшая об этой довольно широко распространенной проблеме, предложила свое решение: опаздывающих родителей нужно штрафовать. Почему, в конце концов, детский сад должен бесплатно заботиться о детях?

Питер Сэндмен сводит свой богатый опыт к одной простой формуле: Риск = Опасность + Беспокойство. В случае с директором сети ресторанов, обеспокоенным проблемами с гамбургерами, он занимается “уменьшением беспокойства”. В случае же с защитниками окружающей среды он, наоборот, делает все, чтобы “увеличить беспокойство” и привлечь к проблеме больше внимания.
... “Когда уровень опасности высокий, а беспокойства — низкий, люди склонны реагировать на нее слишком вяло, — замечает эксперт. — Когда же уровень опасности низкий, а беспокойства — высокий, они реагируют слишком активно”.

“Риски, которые вы контролируете, являются меньшим источником беспокойства, чем риски, контролировать которые не в ваших силах, — сказал Сэндмен. — В ситуации с коровьим бешенством я чувствую, что не могу контролировать ситуацию. Я не могу с уверенностью утверждать, что покупаю абсолютно безопасное мясо. Я не могу определить наличие инфекции ни по виду мяса, ни по его запаху. В то же время я довольно легко могу контролировать чистоту на моей кухне. Я могу продезинфицировать все столы, шкафы и плиту, а потом тщательно вымыть пол специальным средством”.

При помощи принципа “контроля” Сэндмена можно также объяснить, почему многие люди больше боятся летать на самолетах, чем ездить за рулем автомобиля. Они думают примерно так: поскольку я контролирую машину, я единственный человек, от которого зависит моя безопасность. А поскольку самолет я не контролирую, то здесь я завишу от миллионов внешних факторов.

Запрет абортов оставался в силе до тех пор, пока в один прекрасный день Чаушеску не потерял свою власть в Румынии. 16 декабря 1989 года тысячи людей вышли на улицы города Тимишоары, чтобы выразить протест против губительного для них режима. В рядах протестующих было очень много подростков и студентов. Позже один из лидеров оппозиции, 41-летний профессор, признался, что принять участие в акции его убедила 13-летняя дочь. “Самое интересное было в том, что не бояться нас научили именно наши дети, — сказал он. — Ведь большинство недовольных, которые вышли на улицы, — это были люди в возрасте от тринадцати до двадцати лет”. И хотя тот протест был жестоко подавлен, а десятки молодых людей убиты полицией, для старой власти наступило начало конца. Через пару дней после описанных событий Чаушеску выступал с речью перед стотысячной толпой в Бухаресте. И снова молодежь была в первых рядах, заглушая его слова криками “Тимишоара!” и “Долой убийц!” Все говорило о том, что прежнему режиму пришел конец. Чаушеску с женой пытались бежать из страны, прихватив миллиард долларов, но были схвачены, преданы скорому суду и расстреляны в светлый праздник Рождества.

Среди всех коммунистических лидеров, свергнутых примерно в одно время с развалом Советского Союза, был убит один только Николае Чаушеску. Нельзя не отметить, что его смерти значительно содействовала румынская молодежь — огромное количество юношей и девушек, которых, если бы не запрет абортов, не было бы на свете.

For black Americans, the four decades between World War II and the crack boom had been marked by steady and often dramatic improvement. Particularly since the civil rights legislation of the mid1960s, the telltale signs of societal progress had finally taken root among black Americans. The black-white income gap was shrinking. So was the gap between black children’s test scores and those of white children. Perhaps the most heartening gain had been in infant mortality. As late as 1964, a black infant was twice as likely to die as a white infant, often of a cause as basic as diarrhea or pneumonia. With segregated hospitals, many black patients received what amounted to Third World care. But that changed when the federal government ordered the hospitals to be desegregated: within just seven years, the black infant mortality rate had been cut in half. By the 1980s, virtually every facet of life was improving for black Americans, and the progress showed no sign of stopping. Then came crack cocaine. While crack use was hardly a black-only phenomenon, it hit black neighborhoods much harder than most. The evidence can be seen by measuring the same indicators of societal progress cited above. After decades of decline, black infant mortality began to soar in the 1980s, as did the rate of low-birthweight babies and parent abandonment. The gap between black and white schoolchildren widened. The number of blacks sent to prison tripled. Crack was so dramatically destructive that if its effect is averaged for all black Americans, not just crack users and their families, you will see that the group’s postwar progress was not only stopped cold but was often knocked as much as ten years backward. Black Americans were hurt more by crack cocaine than by any other single cause since Jim Crow. And then there was the crime. Within a five-year period, the homicide rate among young urban blacks quadrupled. Suddenly it was just as dangerous to live in parts of Chicago or St. Louis or Los Angeles as it was to live in Bogotá.

To the kids growing up in a housing project on Chicago’s south side, crack dealing seemed like a glamour profession. For many of them, the job of gang boss—highly visible and highly lucrative—was easily the best job they thought they had access to. Had they grown up under different circumstances, they might have thought about becoming economists or writers. But in the neighborhood where J. T.’s gang operated, the path to a decent legitimate job was practically invisible. Fifty-six percent of the neighborhood’s children lived below the poverty line (compared to a national average of 18 percent). Seventy-eight percent came from single-parent homes. Fewer than 5 percent of the neighborhood’s adults had a college degree; barely one in three adult men worked at all. The neighborhood’s median income was about $15,000 a year, well less than half the U.S. average. During the years that Venkatesh lived with J. T.’s gang, foot soldiers often asked his help in landing what they called “a good job”: working as a janitor at the University of Chicago.