Why Be Happy When You Could Be Normal

Я заметила, что разумные решения хороши, когда речь идет о не очень важных вещах. В судьбоносных моментах нужно рисковать.

А потом еще такая штука, как шок – когда вы рискуете, когда вы совершаете правильные поступки, когда вы подходите к границам здравого смысла, пересекаете их и вступаете на неизведанную территорию, оставляя позади все привычные запахи и огни, тогда вы ощущаете великую радость и огромный прилив энергии.

Вы по-прежнему несчастны. И все делается только хуже.

Это время оплакивания. Время утрат. Страха. Мы бомбардируем себя вопросами. А потом чувствуем себя истощенными и израненными.

А потом выползают все ваши страхи и произносят: "Видишь, а мы тебе говорили, что так и будет!"

На самом деле ни черта они вам не говорили.

Приемные дети любят присочинить о себе – нам просто приходится это делать; потому что в самом начале нашей жизни зияет провал, отсутствие, знак вопроса. Важнейшая часть нашей истории не просто отсутствует – она стерта насильно, как будто в утробе матери взорвалась бомба.
Ребенка вталкивают в полностью неизведанный мир, и познать его можно единственным способом – через некоего рода историю. Да, мы все так живем, наша жизнь и есть рассказ, но усыновление впихивает тебя в историю уже после того, как она началась. Это как читать книгу, в которой не хватает первых страниц, как угодить на представление, когда занавес уже поднят. Чего-то недостает – это чувство никогда, никогда не оставляет тебя – да оно и не может, не должно оставлять, потому что что-то все-таки отсутствует.

... a working-class tradition is an oral tradition, not a bookish one, but its richness of language comes from absorbing some of the classics in school - they all learned by rote - and by creatively using language to tell a good story. I think back and I realise that our stock of words was not small - and we loved images.

Until the eighties, visual culture, TV culture, mass culture had not made much of an impact up north - there was still a strong local culture and a powerful dialect. I left in 1979, and it was not that much differen from 1959. By 1990 it was totally different.

Freud colonised the Oedipus myth and renamed it as the son who kills the father and desires the mother. But Oedipus is an adoption story and a wound story too. Oedipus has his ankles pierced together by his mother Jocasta before she abandons him, so that he cannot crawl away. He is rescued, and returns to kill his father and marry his mother, unrecognised by anyone except the blind prophet Tiresias — a case of one wound recognising another.
You cannot disown what is yours. Flung out, there is always the return, the reckoning, the revenge, perhaps the reconciliation.
There is always the return. And the wound will take you there. It is a blood—trail.

Kids were slapped most days but beatings were less common. Kids fought all the time – boys and girls alike – and I grew up not caring much about physical pain. I used to hit my girlfriends until I realised it was not acceptable. Even now, when I am furious, what I would like to do is to punch the infuriating person flat on the ground.
That solves nothing, I know, and I’ve spent a lot of time understanding my own violence, which is not of the pussycat kind. There are people who could never commit murder. I am not one of those people.
It is better to know it. Better to know who you are, and what lies in you, what you could do, might do, under extreme provocation.

When I went to school my mother put quotes from the Scriptures in my hockey boots. At mealtimes there was a little scroll from the Promise Box by each of our plates. A Promise Box is a box with Bible texts rolled up in it, like the jokes you get in Christmas crackers, but serious. The little rolls stand on end and you close your eyes and pick one out. It can be comforting: LET NOT YOUR HEARTS BE TROUBLED NEITHER LET THEM BE AFRAID. Or it can be frightening: THE SINS OF THE FATHERS SHALL BE VISITED ON THE CHILDREN.