Послевкусие

Когда-то я умела улыбаться — пока во мне не поселились ярость и жестокое разочарование, которые комом лежат в желудке, словно какая-то неудобоваримая дрянь. Я вне себя от ярости. А кто не впал бы в ярость на моем месте? Меня заставляют ходить сюда, потому что стерва, которая затащила к себе в постель моего мужа, теперь пытается отобрать у меня и ресторан. Я всего-навсего защищала свой семейный очаг и свой бизнес, и в старые добрые времена это было бы абсолютно законно и позволительно со всех точек зрения.
Будь я пещерной женщиной, будь я даже средневековой потаскухой, меня провозгласили бы победительницей, когда бы увидели, как я, почти не забрызгав себя кровью, гордо сжимаю в руках пучки черных волос Николь — вырванных с корнем! — а она, голая и беспомощная, сидит и всхлипывает, держась за свою облысевшую, кровоточащую макушку.

Занятия уже начались. Шесть человек сидят кружком на полу, закрыв глаза, и делают дыхательные упражнения. Мэри Энн бросает на меня укоризненный взгляд и показывает на свободное место на полу. От Мэри Энн я узнала, что мои хронические опоздания являются «актом пассивной агрессии» и для того, чтобы «расти и развиваться», мне нужно, по крайней мере, научиться «управлять» сей нездоровой склонностью. Возможно, она права, это действительно пассивная агрессия, но лично я предпочитаю считать это шагом вперед, ведь переход к агрессии пассивной — это уже хорошо, меня нужно хвалить, а не критиковать.

Рут загорает на балконе. Он такой узкий, что полшезлонга вдвинуто в комнату. Карлос и Хлоя играют на ковре, Ричард похрапывает у окна с альбомом для набросков на коленях.
— Знаешь, если хочешь позагорать, нам лучше пойти в парк, там есть бассейн, — говорю я, протягивая ей стакан диетического чая со льдом, который она попросила.
— Нет, мне и тут хорошо, — отвечает Рут, устраиваясь поудобнее. — К тому же я не могу появляться на людях в открытом купальнике. Я, конечно, сгоняю жир, но ощутимых результатов пока нет, — говорит Рут и вытягивает ноги, подставляя под солнечные лучи.
...
— А что у нас на обед? — спрашивает Рут, когда я вешаю трубку.
— Барбекю из курицы с арахисовым соусом по-испански.
— Слишком жирно, — замечает Рут.
— Ну и что? Для работающего человека в самый раз. Вы с Ричардом — мои подопытные кролики.
— Слушай, а ты не могла бы написать статью о здоровом питании? — спрашивает Рут.
— Могла бы, — отвечаю я, глядя, как Рут с хмурым видом рассматривает толстую складку у себя на бедре.
— Вот и напиши, если не хочешь, чтобы я до конца лета загорала у тебя на балконе.

— Divino, — говорит Рената, закрыв глаза и пробуя суфле. Затем кладет ложку суфле на мою тарелку, не обращая внимания на мои слабые протесты. — А с какой стати я должна стоять у плиты, если можно пойти в ресторан и получить все в готовом виде?
— И то правда, — говорит мне Майкл, улыбаясь. — Зачем писать романы, если на свете есть Хемингуэй, или сочинять симфонии, если есть Бетховен, или писать пейзажи, если есть Тернер? Но ведь вопрос не в том, чтобы сделать лучше, а в том, чтобы сделать.
— Майкл, я не это имела в виду. Зачем горбатиться на кухне, если я могу прийти сюда и заплатить деньги тому, у кого есть настоящий кулинарный талант, и насладиться плодами его труда?
— Скажи ей ты, Мира, — просит Майкл и тянется ложкой к тарелке Ренаты.
Я понимаю, что он имеет в виду. Если бы мне сказали, что до конца жизни я смогу ездить, куда захочу, и есть, что захочу, скажем, исключительно в ресторанах, отмеченных «Мишлен», но при этом мне нельзя будет готовить самой, я бы отказалась, решительно и бесповоротно. Разве можно объяснить, что ты чувствуешь, когда смотришь на горку мидий, источающих упоительный запах моря, и думаешь, как их приготовить, или держишь в руках теплый от солнца, розовый, пахнущий летом помидор и знаешь, что существуют десятки способов его приготовления, и ты знаешь их все, и каждый из них необыкновенно хорош. Но я отвожу взгляд и не отвечаю Майклу. Наверное, это из-за встречи с Джейком, или оттого, что я вернулась в Нью-Йорк, или просто от разговоров о еде с людьми, которых я люблю; не знаю, что это за чувство, но оно шевельнулось во мне, как только я переступила порог аэропорта Ла Гардиа. Внезапно я перестаю понимать, как могла жить все эти месяцы, мучаясь от жгучего желания вернуться на свою кухню.

Никто не помещает на веб-странице плохие новости. Никто не пишет «меня уволили» между записью о том, что сначала ты работал шеф-поваром во «Французской прачечной», а теперь возглавляешь Кулинарный институт Америки. Ты ждешь, когда наступят лучшие времена, и только после этого обновляешь свою страницу в Сети. Единственный, кого я не нашла, — это Бен. Я отыскала даже Фиону, в свитере цвета фуксии и помаде под цвет свитера. Она стоит среди сотрудников кафедры химии. Я ввожу сначала «Бен», затем «Бенджамин», ввожу название компании, ввожу «Стемпл, сантехнические работы» — ничего. Никакой информации о лучших временах. Я начинаю ему завидовать. Каждую ночь Бен засыпает с мыслью, что лучшие времена еще впереди.