Роальд Даль, подобно О. Генри, так способен увлечь читателя, что тот даже и не думает отложить книгу, не дочитав историю до конца.

Financial Times

Роальд Даль — один из немногих известных писателей, о которых можно говорить в превосходной степени. Его истории пронизаны духом мрачного злорадства, который усиливается тем, что обо всем говорится легко, как об обычных, несущественных повседневных делах.

В результате — мы имеем прекрасный образчик черного юмора.

Irish Times

Один из наиболее популярных и влиятельных писателей нашего поколения.

The Times

— Неужели никто из них не может оценить прекрасное вино?

Дворецкий наклонил голову на сторону и посмотрел в потолок.

— Думаю, сэр, они бы непременно его оценили, будь у них возможность его попробовать. Но у них такой возможности нет.

— В каком это, на хрен, смысле они не могут его попробовать?

— Я думаю, сэр, что вы сказали месье Эстрагону щедро использовать уксус в салатной заправке.

— Ну и что тут такого? Я люблю уксус.

— Уксус, — наставительно сказал дворецкий, — это страшный враг вина. Он оглушает нёбо. Заправка должна состоять из чистого оливкового масла с маленькой примесью лимонного сока. И ничего больше.

— За все время, что я у вас служу, я ни разу не подавал вам другого вина, кроме испанского красного. Похоже, оно вас полностью удовлетворяло.

— Я ему не верю! — обратился мистер Кливер к своим гостям. — Этот человек сошел с ума.

— С великими винами, — сказал дворецкий, — нужно обращаться уважительно. Глушить свое нёбо перед ужином тремя-четырьмя коктейлями, как то принято в вашей компании, это уже достаточно плохо. Так вы вдобавок бухаете в пищу уксус. В таких условиях все равно, что пить, вино или помои.

Она вдруг заметила стоявшие на камине часы. — Мамочки, я и не думала, что уже так поздно! Мне нужно сейчас же бежать! Иначе я утром просто не встану на работу!

— На работу? — удивился мистер Ботибол. — На работу? — Затем он медленно, неохотно заставил себя вернуться к реальности. — Да, конечно, на работу. Конечно же, вам нужно идти на работу.

— Конечно же нужно.

— А где вы работаете, мисс Дарлингтон?

— Я? Ну… — Она на секунду замялась и взглянула на мистера Ботибола. — Я учу детей в школе.

— Надеюсь, это приятная работа. И чему же вы их там учите?

— Я учу их играть на рояле.

Он пошел в магазин, где продавались пластинки, и заказал альбомы с записями всех шопеновских ноктюрнов, этюдов и вальсов в исполнении Артура Рубинштейна.

— Вот уж радость вы себе доставите!

Мистер Ботибол повернулся и увидел рядом с собой плотную коротконогую девушку с на редкость заурядным лицом.

— Да, — согласился Ботибол. — Воистину огромную.

Как правило, он не вступал в беседы с особами женского пола, но эта поймала его врасплох.

— Я люблю Шопена, — сказала девушка. У нее в руке был тонкий мешок из коричневой бумаги с веревочными ручками, содержавший только что купленную пластинку. — Я люблю его больше всех остальных.

Слышать голос этой девушки было очень приятно, особенно после хохота того продавца; мистеру Ботиболу хотелось с ней поговорить, но он не знал — о чем.

— Больше всего я люблю ноктюрны, — сказала девушка. — Они просто завораживают.

— Мне нужен, — сказал он продавцу, — концертный рояль. Только нужно устроить так, чтобы удары по клавишам были беззвучными.

Продавец чуть подался вперед и вопросительно вскинул брови.

— Так можно такое устроить? — спросил Ботибол.

— Да, сэр, думаю, что можно, если вы того желаете. Но не могу ли я поинтересоваться, как вы будете использовать такой инструмент?

— Если вам так уж интересно, я собираюсь притвориться Шопеном. Я сяду за рояль и стану играть, а музыка будет из проигрывателя. Это у меня такой способ развлекаться.

Прямо так и было сказано, и мистер Ботибол не понимал, какой черт его дернул за язык. Но что сделано, то сделано, и он даже испытал некое облегчение, убедившись, что не так уж и трудно рассказать постороннему, чем он занимается. Может, тот скажет, что это прекрасная идея. А может, и не скажет. Возможно, он даже скажет, что таких следует помещать в психушку.

— Так что теперь вы все знаете, — подытожил мистер Ботибол.

— Ха-ха! Ха-ха-ха! — расхохотался продавец. — Хорошо вы это сказали, сэр, очень хорошо. Отучит меня задавать глупые вопросы.

Моя мать была прекрасной женщиной. На запястьях она носила огромные браслеты, по пять-шесть одновременно, и с них свешивались всякие штучки, и, когда она двигалась, они звенели, стукаясь друг о дружку. Неважно, где она находилась, — ее всегда можно было найти, прислушавшись к звенящему звуку этих браслетов. Как колокольчик у коровы, даже лучше. А по вечерам она обыкновенно сидела на диване в своих черных брюках, поджав под себя ноги и бесконечно куря сигареты в длинном черном мундштуке. А я ползал по полу и смотрел на нее.

— Хочешь попробовать мартини, Джордж? — спрашивала она.

— Прекрати, Клэр, — вмешивался мой отец. — Осторожно, а то ребенок будет плохо расти.

— Ну же, возьми, — говорила она. — Не бойся. Выпей.

Я всегда делал так, как велела мне моя мать.

— Достаточно, — говорил мой отец. — Он только должен узнать, какой у мартини вкус, и все.

— Прошу тебя, не вмешивайся, Борис. Это очень важно для правильного воспитания.

Моя мать придерживалась теории, согласно которой ничего нельзя держать от ребенка в секрете. Показывайте ему все. Пусть он все попробует.

— Я не допущу, чтобы мой мальчик обменивался шепотом грязными секретами с другими детьми и вынужден был догадываться о том и об этом просто потому, что никто ему ничего не рассказал.

Рассказывайте ему все, и пусть он слушает.

— Извини, пожалуйста, — сказал я. — Не мое, конечно, это дело, чем ты там занимаешься. Дело только в том, что я писатель, а писатели в большинстве очень любят совать свой нос, куда их не просят.

— Ты пишешь книги? — спросил он.

— Да.

— Книги писать — дело хорошее, — сказал он. — Это то, что я называю «квалифицированная работа». Я тоже занимаюсь квалифицированной работой. Кого я презираю, так это тех людей, которые всю свою жизнь заняты каким-нибудь вшивым делом, не требующим никакой квалификации. Ты понимаешь, о чем я?

— Да.

— Главное в этой жизни, — сказал он, — это стать очень-очень большим специалистом в чем-нибудь, что делать очень-очень трудно.

— Вроде как ты, — сказал я.

— Вот именно. Как ты и я.

— А почему ты думаешь, что я хорошо справляюсь со своей работой? — спросил я. — Есть уйма очень плохих писателей.

— Не будь ты хорош на своей работе, ты бы не ездил на такой машине. Эта игрушка, она, наверное, стоит кругленькую сумму.

— Да в общем-то, не дешевая.

— Так значит, ты карманник, — сказал я.

— Ты бы сказал еще «щипач»! — возмутился попутчик. — Я не люблю это грубое вульгарное слово. Карманники — это грубые, вульгарные люди, способные только на примитивнейшую работу. Они воруют деньги у слепых старушек.

— И как же ты тогда себя называешь?

— Себя? Я — пальцедел, профессиональный пальцедел.

Он произнес это гордо и торжественно, словно сообщая мне, что он президент Королевского хирургического колледжа или архиепископ Кентерберийский.

— В жизни не слышал такого слова, — сказал я. — Ты его сам придумал?

— Конечно же, не я его придумал. Так называют тех, кто достиг вершины этой профессии. Вот ты слышал, конечно же, про златоделов. Они выполняют тончайшую работу по золоту. А я выполняю тончайшую работу пальцами, поэтому я пальцедел.