The Age Of Miracles

До сих пор вижу удаляющийся грузовичок и постепенно исчезающее лицо Сета. Я еще долго стояла на темной улице, прижимая скейт к груди, и чего-то ждала – словно существовал крохотный шанс, что машина вот-вот поменяет курс и поедет обратно. Но жизнь вокруг текла дальше.

Мы бродили по ущелью с фонариками. Украдкой смотрели на солнце из-за штор. Валялись в темноте на спине и наблюдали за полярным сиянием так, как другие дети разглядывают облака.
Иногда мы целовались ночью, стоя на подъездной дорожке. До сих пор помню, как прижимались к моим губам его губы, помню сладкий вкус его жвачки.

В итоге Сет поправился, но тревога не ушла. Следы некоторых событий, случившихся в юности, остаются на всю последующую жизнь.

Позже определили, что он умер именно два месяца назад – в день своего исчезновения и моего рождения.
<...>
В его нагрудном кармане обнаружили голубой конверт с моим именем, написанным дрожащим дедушкиным почерком. Внутри оказались поздравительная открытка и двадцатидолларовая купюра. В открытке он поздравлял меня с днем рождения и благословлял.

Внешне я хранила спокойствие, но внутри, как грозовая туча, зрела уверенность: папа не вернется. Осознание этого факта влекло за собой осознание и других вещей: любовь проходит, люди умирают, время летит, эпохи сменяют друг друга.

Я взглянула на Сета: он уже уснул, свернувшись калачиком на полу прямо в майке и шортах. Его сонное дыхание меня успокаивало. Я смотрела, как вздрагивают его закрытые веки. Но мне хотелось не только находиться рядом с ним. Я мечтала видеть его сны и путешествовать в них вместе с ним.

Дорогой я думала о том, что соприкоснулась со взрослым миром, со странной драмой, которая возможна только глубокой ночью.

Тогда я впервые заметила отличие между отцом и мужчиной. Сейчас перед нами находился именно растерянный мужчина. Даже сторонний наблюдатель заметил бы обычный человеческий гнев в той стремительности, с которой отец кинулся закрывать ворота.

Мы заставили все полки в своих домах реликвиями нашего времени, чтобы когда-нибудь потом иметь возможность рассказать детям о том, как выглядят клен, магнолия, осина или дуб. В темные дни Сет рисовал карты созвездий, словно небесные тела тоже могли вскоре увянуть и осыпаться.

С тех пор мы с Сетом стали неразлучны.
Такая внезапная близость может возникнуть только между теми, кто либо очень молод, либо подвергается сильной опасности. Время той весной для нас шло иначе, чем всегда: ряд длинных дней казался годом.

Однажды мистер Дженсен рассказывал, что параллельно нашему миру существуют и другие – недосягаемые, но реальные. Там все неосуществленные возможности сбываются: не случившееся здесь реализуется где-то в другом месте, и каждая альтернатива раскрывается в отдельный космос.

Наступало время расцвета талантов и отсева бездарностей. Нам предстояло выяснить, к какому разряду мы принадлежим. Кто-то станет красавчиком, кто-то – весельчаком, а кого-то окончательно одолеет застенчивость. Толстяки вовек пребудут толстяками, а всеобщие любимчики, как я предчувствовала, так и останутся баловнями жизни. Я боялась, что это правило касается и детей, страдающих от одиночества. Должно быть, оно коренилось в моих генах. Со временем я просто начну погружаться в него все глубже.

Темнота и в людях пробуждает новые способности. То, что возможно во мраке, никогда не произойдет на свету.

Как ни странно, далекие пожары лишь усиливали ощущение комфорта. Они подчеркивали значимость переживаемых нами времен.

В борьбе с великой перетасовкой судеб, начавшейся после замедления, большинство то из нас потерпели поражение. По сравнению с прошлым, положение почти у всех ухудшилось. Одни заболевали, другие впадали в депрессию. Под влиянием стресса распадалось множество браков. С рынков утекали миллиарды долларов. Кроме привычного уклада жизни, мы потеряли душевное равновесие. Мы утратили веру.

В течение пяти тысячелетий искусство и суеверия убеждали нас в том, что для человека страшнее всего темнота, что именно ночь разрушительно воздействует на разум. Но несколько десятков экспериментов, проведенных после начала замедления, доказали, что нашу интеллектуальную деятельность нарушает как раз не тьма, а свет.

Мужчина нежно обнял Сильвию, и они быстро поцеловались. Я с облегчением заметила, что она смеется.
<...>
А потом, когда мужчина повернулся, вдруг поняла, что мне знаком его рот. И острый подбородок, и длинная челка. И голубая рубашка – я помнила ее еще накрахмаленной, упакованной в серебристую магазинную коробку и украшенной сверху малиновой открыткой, которую я сама сделала на День отца.