Тридцатилетняя война

В историю папства Иннокентий вписал только свое имя.

Принципы у нее [Амалии Елизаветы, графини Ханау] были здравые и правильные, но она не терзалась угрызениями совести, если вдруг их приходилось нарушать.

Религия, служившая ему орудием для объединения Германии, когда он был молод, превратилась в его же руках в средство ее разрушения.

Прежние моральные и религиозные принципы были нарушены уже тогда, когда папа воспротивился крестовому походу Габсбургов, а католическая Франция, направляемая своим великим кардиналом, начала субсидировать протестантскую Швецию. И очень скоро после этого воины шли на битву не с крестом, а с флагом, и кричали не "Пресвятая Мария!", а "Viva España!".

В детстве его замкнутость создавала впечатление тупоумия, но когда в нем появилась уверенность в себе, ее уже принимали за глубокомыслие.

Французский посол в совершенстве владел теми качествами, которыми в особенности отличалась французская дипломатия: гибкостью методов и цепкостью в достижении целей.

Как истинный наемник, он желал не только компенсировать, но и получить доход от своих вложений в войну. Удовлетворению амбиций, а не достижению мира в Германии он посвятил и свою карьеру, и свою жизнь.

Другие видели в этом Божий перст: вроде как Всевышний решил, что он перестал быть освободителем Германии, превратившись в ее завоевателя.

"Если мы все будем столь же холодны, как вы, то мы замерзнем", - сказал как-то канцлеру король. "Если мы все будем столь же горячи, как ваше величество, - ответил Оксеншерна, - то мы сгорим".

Христиан забирал из католических церквей золотые и серебряные образа и утварь, переплавляя их в монеты с нахальными надписями: "Друг Господа, враг священникам".