Цитаты из книги Гарики

минуй всех нас российский метод лечить болезнь, убив больного.

Как дорожная мысль о ночлеге, как виденье пустыни - вода, нас тревожит мечта о побеге и тоска от незнанья - куда.

Все смоет дождь. Огонь очистит. Покроет снег. Сметут ветра. И сотни тысяч новых истин на месте умерших вчера взойдут надменно.

Мой разум честно сердцу служит, всегда шепча, что повезло, что все могло намного хуже, еще херовей быть могло.

Я вдруг утратил чувство локтя с толпой кишащего народа, и худо мне, как ложке дегтя должно быть худо в бочке меда.

Каков он, идеальный мой читатель? С отчетливостью вижу я его: он скептик, неудачник и мечтатель, и жаль, что не читает ничего.

Когда в глазах темно от книг, сажусь делить бутыль с друзьями; блаженна жизнь – летящий миг между двумя небытиями.

На нас нисходит с высоты от вида птичьего полета то счастье сбывшейся мечты, то капля жидкого помета.

Мы варимся в странном компоте, где лгут за глаза и в глаза, где каждый в отдельности – против, а вместе – решительно за.

Себя продать, но подороже готов ровесник, выйдя в зрелость, и в каждом видится по роже, что платят меньше, чем хотелось.

У смысла здравого, реального – среди спокойнейших минут – есть чувство темного, анального, глухого страха, что ебут.

Везде долги: мужской, супружеский, гражданский, родственный и дружеский, долг чести, совести, пера, и кредиторов до хера.

Чем у идеи вид проворней, тем зорче бдительность во мне: ведь у идей всегда есть корни, а корни могут быть в гавне.

Творец дал женскому лицу способность перевоплотиться: сперва мы вводим в дом овцу, а после терпим от волчицы.

Блуд мировых переустройств и бред слияния в экстазе – имеют много общих свойств со смерчем смыва в унитазе.

В корнях любого взрыва и события таится, незаметный нам самим, могучий, как желание соития, дух общей подготовленности к ним.

С моим сознаньем наравне вершится ход планет, и если Бога нет во мне, Его и выше нет.

Боюсь, что наших сложных душ структура - всего лишь огородная культура; не зря же от ученых урожая прекрасно добивались, их сажая.

Средь шумной жизненной пустыни, где страсть, и гонор, и борение, во мне достаточно гордыни, чтобы выдерживать смирение.

Что расти с какого-то момента мы перестаем - большая жалость: мне, возможно, лишь два сантиметра до благоразумия осталось.