Белый саван

– Понимаешь, Вера… восемнадцатый год. Двадцатый век. Человечество открывает глаза и пробуждается. Красные стяги, слезы в глазах, все люди братья. В пятом году я сам разгуливал по Тифлису под всякими там флагами и орал во всю глотку… В то лето на каникулы поехал в Литву. Ах, Панемуне с его лесочками… Чудесно, Вера, в Литве нет степей. А теперь эта война, Ростов, революция… Стреляют из-за угла. Помнишь, Вера, Тифлис десять лет назад? Была весна. Цветущие аллеи, горы, американские поезда. Тифлис-Владикавказ. Помнишь, мы были в Нахичевани? Акации усыпаны щебечущими птицами. Ничего, мы еще повторим свое первое лето, вернемся на десять лет назад… Господи, как я хочу в Литву, Вера!

Около десяти часов начинается толчея. На восемнадцатом — танцы для молодежи. Здесь будут веселиться парни и девушки с Бруклинской занавесочной фабрики. Совсем недавно закончили свой пир масоны. У тех все по плану. Румяные старички и старушки спускались вниз в разноцветных бумажных шапочках. Средневековое наследие. Бубенчики позванивали над их солидными головами. Они дули в картонные дудки, а из дудок выскакивали комочки резиновых лягушек и ящериц, которые очень походили на живых. И хохотали при этом.
Теперь вверх поднимается молодежь. Все какие-то грустные, хотя стоят в обнимку. Бумажные шапочки сочетаются у них с девичьими платьями, сережками, искусственными цветами, краской на щеках и бровях, а у парней — с галстуками, булавками, носками.
Между собой они почти не разговаривают, поднимаются парами, глядя друг другу в глаза. Приговоренные к танцам. Они не отрывают взгляда, как перед расставанием. Мир перевернулся вверх тормашками. Веселятся те, кто спускается в лифте. А молодежные танцы — кукольный бал. И проходит он в похоронной конторе.

Гаршва быстро пересел из кресла на диван. Обхватил плечи Эляны и как бы оперся на нее.
— Хочешь жить со мной? Было бы так хорошо. Я брошу пить и стану меньше курить. Поменяю время работы, чтобы вечером быть с тобой. Иногда попрошу: сходи в кино, навести знакомых. А сам сяду писать. Перестану насмехаться. Мне будет хорошо с тобой. Мне бы очень хотелось произнести несколько слов. Важных для себя. Чтобы окончательно высказаться. Хотелось бы написать цикл стихов, где каждая буква подобна несмываемому орнаменту. Который не соскоблить. Я бы долго-долго работал, чтобы они возникли. С тобой замечательно. Не думай, что это пьяная болтовня. Я постоянно болею. Несколько штрихов в мраморе, вот чего жажду. Иллюзия бессмертия? Пускай. Умереть с настоящей иллюзией — дело хорошее. Я буду благодарен. Отцу, матери, болотам, семафору, Йоне, моим припадкам, критику моему, книгам, “шаркающей старушке, Жене, Вайдилёнису. Всем. Если ты считаешь, что мы можем попробовать, давай попробуем. Вдруг я выиграю? Если веришь мне, то будь со мной. Если я тебе нужен.
— Я люблю тебя, — сказала Эляна. — Сегодня же поговорю с мужем. И буду здесь, у тебя.

Сегодня я тихо приблизился к его столику. И когда взялся за спинку стула, критик вздрогнул, блеснули стекла очков, он отложил газету.
— Садись.
Я уселся, комкая в кармане единственное стихотворение. Прожектора его очков тут же высветили мою руку, засунутую в карман.
— Что-то новенькое написал?
Я достал листок бумаги.
— Всего одно-единственное? — преувеличенно изумился критик. Затем взял протянутый листок, заботливо распрямил его и начал читать. Читал он значительно дольше, чем я предполагал. Стихотворение ведь было довольно короткое. Закончив читать, он спросил меня тепло и кротко.
— Что с тобой? Ты болен?
Я почувствовал, что у меня дрожат губы, а глаза наполняются слезами.
— Неизлечимая болезнь, — ответил я.
— А стихотворение неплохое. Постараюсь, чтоб напечатали, — произнес критик.