Melmoth the Wanderer

Есть какой-то совсем особый свет в осеннем небе, особая тень — в осенних лесах; есть какое-то тусклое величие, освящающее эту вечернюю пору года, с непостижимой силой располагающее к воспоминаниям.

Вид человеческих существ, погибающих совсем близко от нас, вселяет такой ужас, что мы порой понимаем, что достаточно сделать всего один шаг, достаточно нашей твёрдой руки, чтобы спасти хотя бы одного из многих, - и не знаем, куда направить этот шаг, и бываем не в силах протянуть руку, которая вдруг цепенеет.

Это была какая-то исключительная гордыня, кичащаяся своими трофеями - над чужой могилой. В таком духе даём мы советы тем, кто страдает от жизни, так же как и от стихии; и когда мы слышим, что сердце жертвы разрывается, мы успокаиваем себя восклицая: "Разве я всё это не предсказывал? Разве я не говорил вам, к чему это приведёт?"

Но человеку несчастному каждая мелочь кажется исполненной некого тайного смысла.

Неужели вся сила нашего разума и весь пыл наших чувств должны быть потрачены на то, чтобы найти способ, как избавить нам от мелких, но мучительных терзаний, причиняемых повседневной нужной? Неужели так искра, которую зажигает в нас Господь, должна быть употреблена на то, чтобы разжечь охапку дров и отогреть наши пальцы, окоченевшие в нищете?

Преждевременное знание жизни всегда покупается ценою падения.

ум ее развился и окреп, развились и ее чувства, и это оказалось для нее роковым. Как это страшно, когда высокий ум и горячее сердце сталкиваются с совершеннейшей посредственностью – и самой жизни и людей, которые их окружают, и осуждены на то, чтобы с ними жить!

Чем больше мы тратим усилий, тем решительнее обезоруживает нас слабость наших противников, и самым заклятым врагом нашим становится не что иное, как наша же собственная сила, ибо она напрасно пытается овладеть неодолимою крепостью, имя которой пустота! Какое это безнадежное дело – стараться одолеть неприятеля, который не говорит на нашем языке и не владеет нашим оружием!

... в звуках, издаваемых неодушевленными предметами в то время, как всё живое словно вымерло, есть что-то неописуемо страшное.

Можно было подумать, что иезуиты держат в руках обоюдоострый меч и, став между временным и вечным, направляют его против того и другого. На одном лезвии, обращённом в сторону мира бренного, было, как видно, начертано слово "страдай", а на другом, обращённом к вечности, - "не надейся".

И как ни были перед этим упорны дьяволы, всё-таки они в конце концов вылетали из бесноватых, и как раз тогда, когда под их отчаянные выкрики (разумеется, кощунственные) людей этих привязывали к столбу, чтобы сжечь живыми. Были среди бесов и такие, которые не покидали своих жертв и тогда, когда их лизали уже языки пламени; но даже самые упорные должны были перебираться в другое место, ибо бесы не могут жить в куче золы, рассыпчатой и липкой.

Вся прежняя жизнь моя была предвосхищением будущего, нынешняя же вся стала памятью о прошедшем.

Мы склонны уважать и даже постыдным образом боготворить тех, кто раньше нас изведал все виды порока. Человек этот был преступен, но как раз преступление-то и окружало его в моих глазах героическим ореолом.

Шлюзы открыты, но воду ещё не пустили...

Тем, кто только что избавился от смертельной опасности, всякая другая опасность кажется уже пустяком. Жертва кораблекрушения, которой удалось спастись, не думает о том, на какой берег ее выбросило волною.

Жизнь моя походила на море, в котором не стало прибоя.

...так слова наши кажутся мелкой монетой рядом с тою, что из золота самой высокой пробы чеканят взгляды: в них всё от сердца.

— Может быть! — возмутился Мельмот, — ты научилась европейскому «может быть!» — искусству ослаблять значение проникновенного слова, искусству делать вид, что приоткрываешь занавесь, в то время как на самом деле задергиваешь ее все плотнее и плотнее, искусству вселять в нас отчаяние как раз в ту минуту, когда хочешь, чтобы у нас появилась надежда!

Мы не ощущаем тяжести навалившейся на нас горы, а только уколы впивающихся в тело мелких камней.