Видоискательница

Ох уж эта женская проза! Как нынче барышни пишут! На что способны стали они! А мужчинки так бочком-бочком продвигаются мимо, смотрят, делают пассы руками, пытаются каталогизировать. Вот Виктор Ерофеев о её прозе: «Многие пишущие современницы Софьи Купряшиной кажутся блеющими овечками по сравнению с ней». Браво, Виктор, но только всё равно неловко. Скромнее надо, Виктор. Такие прям «в лоб» заявления про овечек ну, ей богу, ну нескромно, неизящно. Я бы написал так: многие пишущие современницы Софьи Купряшиной кажутся бледными библиотечными чулками по сравнению с ней. М, каково?! Во-первых, не затронуты сёстры наши меньшие овечки. Во-вторых, обеим сторонам (и Софье, и современницам ея) произнесены неотразимые в своём изяществе комплименты. И, наконец, в-третьих, читатель заинтригован: как это? если все вокруг библиотечные чулки, и пишут себе вполне нормально, то какова же тогда эта ваша Софья? Отэта и есть секреты копирайтерства, Владимыч.

Ах, Софьюшка, если бы я мог, я бы лично номинировал Вас на нобелевку. Я подсчитал: за всю историю Нобелевских премий по литературе из ста семи вручённых наград только четырнадцать (14!) были вручены женщинам. А остальные – каким-то бородатым нестриженым неряхам. Это вообще как? Это нормально? А ведь, между прочим, самая первая премия в 1901 году была вручена Сюлли Прюдому за, цитирую, «выдающиеся литературные добродетели, особенно же за высокий идеализм, художественное совершенство, а также за необыкновенное объединение душевности и таланта, о чём свидетельствуют его книги». Ну и что, господа академики, неужели в престарелом Бобе Дилане, которому уже, в натуре, совершенно всё равно: какая там премия-шмемия, отвяжитесь от дедушки, вы видите какие-то качества, которые могли бы перевесить добродетели Софьюшки Купряшиной? Мда, прогнило что-то в шведском королевстве.

Абрам Терц писал: вольнодумство как умственная разновидность ветрености. И ещё: лень же — разновидность смирения, благодарная восприимчивость гения к тому, что валится в рот (с одновременной опасностью выпить яд, поднесенный бесталанным злодеем). В чём сила прозы Купряшиной? Кажется, каждый её рассказ состоит из одного предложения. Или даже не предложения, а фразы. Смотрите: «На лестнице было запретно и хладно», или же: «Летом ночи пахнут церковью», или вот ещё: «Вечером корковар надевает на бедра простыню, ожерелье из чьих-то зубов на шею, свитую из двух зеленых выступов, бьет в гонги, моет в варенных тазах ноги, а на дне тазов — сахар и сгоревшие корки; осторожно ступает по малиновым доскам, начинает петь: «Олло керим, олло рагим, бахчияр акз» — и дальше — сплошной гортанной трелью — что-то о боге», или вот просто наугад открыл: «Зажгли сиреневый свет». И вокруг этой основной бьющей наповал фразы наверчивается потом какой-то оборот слов, запятых, даже некий сюжет иногда возникает, уверен, совершенно рефлекторно, по старой памяти. Её проза это цвето- и запахо- письменность, когда вот это одно основное предложение настолько укореняется в сознании читающего и довлеет там, что его не может оттуда спугнуть даже весь остальной ворох приплетённых слов. Это как сказали: не думай о слоне. И всё, вот он тут – слон во всю голову, никуда не деться. Это такой эксперимент: попробуй не думать о сиреневом свете, попробуй сосредоточиться на том, что главный герой – БОМЖ, она спит на вокзале, ей нечего есть, некуда идти, от неё плохо пахнет… Не-а, у тебя уже свой сюжет, который с самим рассказом ничего общего не имеет, у тебя на лестнице, на которой запретно и хладно, происходит что-то запретное, а летняя ночь пахнет ладаном, и кто-то там идёт по кромке леса, скрываясь во тьме. И тогда сюжет Купряшиной тебя начинает просто-напросто отвлекать, отнимать твой запах ночи и сиреневый свет, и ты уже не читатель, а взбешённый органах. Приёмчик подействовал. Вот такая вот механика. Всё просто: химия и жизнь.

Ещё одна большая умница Варвара Бабицкая пишет про Купряшину на OpenSpace.ru вот что: «Когда мы пытаемся подобрать определение поэзии — ну, например, «поэзия есть наилучшие слова, поставленные в наилучшем порядке», или придаем ей функцию «службы понимания» для языка (перефразируя знаменитое выражение Аверинцева, который назвал так филологию применительно к текстам), или цитируем цветаевское «Поэт — издалека заводит речь, / Поэта — далеко заводит речь», мы как будто тем самым обделяем прозу. Прозе остается, кажется, только сюжет — да и это преимущество современная русская поэзия у нее отбила, в балладном жанре, который осваивают такие разные авторы, как Юлий Гуголев, Федор Сваровский, Мария Степанова — и не только они. Что можно на это сказать — современная русская проза сплошь и рядом обделяет себя сама, как будто оставив поэзии дело описания внутреннего мира и взяв на себя неблагодарную задачу описания мира внешнего, и как следствие — мертвый, законсервированный язык. Мы как будто давно уже открываем книжку стихов с запросом «удиви меня» — а книжку прозы только с целью развлечься или, если и правда есть такие люди, получить ответы на наболевшие вопросы отечественной истории и русской души. Романы давно не воспринимаются как поле для эксперимента. И тут в безусловном выигрыше оказывается малая проза, которая не придавлена в такой степени «общественной нагрузкой» и самой своей малостью с самого начала избавлена от претенциозности. Дух, конечно, веет, где хочет, в том числе и в романе, но малая проза длится, только покуда в ней веет дух». Только в отечественной малой прозе у нас, наверное, остался «покой языка» - это не его формальное спокойствие, нет, это покой за его состояние и развитие. Развитие в рамках одного автора, развитие в рамках одного авторского сборника, в одном рассказе, в одном предложении, фразе. Ты можешь выразить в рассказе абсолютно любую мысль по поводу и без повода, мысль, ради которой совершенно не стоит, как некоторые пафосные мужики-дураки, городить целый роман. Это удивительная и непоколебимая свобода.

Quickly to a mirror of God, I stuttered with fear I never faces this in my life seen In the bedroom, I rushed to him if there was trouble with my wife He ran up and smiled my child is sleeping with me IRON MAIDEN, The Viewfinder

В этом смысле спокойствия за язык, издательство НЛО и «Колибри» с серией «Уроки русского», кончено, впереди планеты всей. Здесь и Овсянки Осокина, подаренные мне благородной osservato , и Видоискательница , и Мандустра Егора Радова, и Грузия Ольги Комаровой – всё, что ни читал – дикий успех. Потому что серия лелеет именно короткую прозу. Русский рассказ – это и есть та постоянно бомжующая впроголодь девица из историй Софьюшки: туда приткнётся – напоят и изнасилуют, сюда приткнётся – дубинками изобьют, а то и дело за порнографию заведут. Вот и скитается. И нормально. Только иногда, походя, натыкается на папку своего Романа. Не того самого Великого Русского Романа, а на любой роман разной степени паршивости. Но смотрит на него, сидит у его ног, тапочку снимает-надевает, волоски на пальцах рассматривает, склонила головку, прилегла на роман и чувствует упругое сопротивление материала.

Заслуженный отдых

Туда, где роща корабельная лежит и смотрит, как живая, выходит девочка дебильная, по желтой насыпи гуляет. Ее, для глаза незаметная, непреднамеренно хипповая, свисает сумка с инструментами, в которой дрель, уже не новая. И вот, как будто полоумная (хотя вообще она дебильная), она по болтикам поломанным проводит стершимся напильником. Чего ты ищешь в окружающем металлоломе, как приматая, ключи вытаскиваешь ржавые, лопатой бьешь по трансформатору? Ей очень трудно нагибаться. Она к болту на двадцать восемь подносит ключ на восемнадцать, хотя ее никто не просит. Ее такое время косит, в нее вошли такие бесы… Она обед с собой приносит, а то и вовсе без обеда. Вокруг нее свистит природа и электрические приводы. Она имеет два привода за кражу дросселя и провода. Ее один грызет вопрос, она не хочет раздвоиться: то в стрелку может превратиться, то в маневровый паровоз. Ее мы видим здесь и там. И, никакая не лазутчица, она шагает по путям, она всю жизнь готова мучиться Александр Ерёменко

Читать эту книгу была огромная ошибка. В поисках неизведанного меня часто заносит не туда. В принципе, я так и не понял зачем я это читал, ни одного позитивного звоночка не было. Начиная с того, что автора любит и ценит Виктор Ерофеев,которого я терпеть не могу и считаю конъюнктурным графоманом, заканчивая предисловием, которое написал Николай Александров (не знаю кто это). Иронично попеняв автору за разнузданность, он долго восхищается страстным и лингвистически одержимым языком этой книги, из чего становится ясно, что сказать больше нечего.

С критиком тут сложно не согласиться. Перед нами как бы сборник рассказов, который не является ни сборником, ни рассказами. Подавляющее большинство написанного – какие-то бурные эякуляции словами и предложениями, которые не становятся ни историями, ни мыслями, ни даже чувствами. По прочтении этих текстов в голове остается звенящая пустота, смешанная с легкой брезгливостью. Попытки заигрывания с классикой, навроде Ваньки Жукова или «Педагогической поэмы»нелепы, метафоризм богатый, но бессмысленный, алкоголизм и половые сношения появляются сразу, как только иссякают прочие идеи, а так как идей там немного,то бухают и трахаются там постоянно. Более-менее осмысленное чтение – диктант (как занятное лингвоупражнение) и сочинение «Как я провел лето» (просто занятно). Хорош рассказ «Прошлое», самый первый. В общем, все. Самое часто встречающееся в книге слово – трУсы, это же надо было умудриться.

В общем. Это читать не надо. Почти скам (если убрать первый рассказ, то скам без слова почти).

Полней-ший вос-торг. Это та русская литература, которой мне не хватало. Напоминает очаровательную Марусю Климову, только без питерского снобизма. И это, наверное, ключевой момент: Купряшина матерится, хихикает, созерцает и картинно рвёт рубаху на груди. Но всё это очень естественно, а абсурдные завихренения, за которые бы и Хармс поднял рюмку, не дают её тексту стать чернухой. А больше мне прибавить нечего, только сказать, что я зачитывала её вслух всем, кто попался под руку, и плакала не оттого, что книжка грустная, а оттого, что она закончилась.