Цитаты из книги Скука

Иногда меня даже охватывала боязнь, и я думала, что моя дочь святая, потому что только святая может вести себя так хорошо, так правильно; надо сказать, что у нее не было никакого жизненного опыта, она была еще совсем девочкой. Всю свою жизнь Розетта провела возле меня, после монастырской школы она никогда не делала ничего другого, как только помогала мне по хозяйству и иногда в лавке; и все-таки она вела себя так, как будто уже все умела и все знала. Теперь я начинаю думать, что ее совершенство, казавшееся мне абсолютно необъяснимым, происходило от ее неопытности и от воспитания, полученного у монахинь. И это совершенство, представляющее собой смесь неопытности с религией и казавшееся мне нерушимым, как каменная башня, оказалось в конце концов карточным домиком; я не понимала тогда, что настоящая святость основана на знании и опыте, хотя и совсем особого свойства, а не на отсутствии опыта и на неведении, как это было у Розетты. Но разве я в этом виновата? Я окружала ее любовью и, как все матери, заботилась о том, чтобы она ничего не знала о темной стороне жизни. Я думала: когда она выйдет замуж и уйдет от меня, то очень скоро познакомится с этой темной стороной. Но я не учла войны, которая обнажает все плохое и тогда, когда мы этого не хотим, заставляет нас раньше времени испытывать это плохое, часто противоестественным и жестоким образом. Совершенство Розетты было совершенством мирных лет, когда торговля в лавке шла хорошо, я заботилась о том, чтобы накопить деньги ей на приданое, и она могла выйти замуж за хорошего человека, который любил бы ее, а она родила бы ему детей и стала бы такой же совершенной женой, как была совершенной девочкой и девушкой. Ее совершенство не годилось для войны, требующей от человека совсем других качеств, не знаю каких, но, во всяком случае, не таких, какими обладала Розетта.

Я обняла Розетту, а она прижималась головой к моей груди, и я вспомнила, как кормила ее грудью, когда она была совсем маленькая; молока у меня было очень много, как у всех женщин Чочарии, лучших кормилиц во всем Лацио. Розетта сосала мое молоко и хорошела с каждым днем, пока не стала настоящей красавицей, так что люди на улице останавливались, чтобы посмотреть на нее; и я вдруг подумала, что лучше бы она вовсе не родилась на свет, чем жить в вечных заботах, тревоге и страхе. Но потом я сказала себе, что такие мысли приходят только ночью и это грешно, перекрестилась в темноте и помолилась Христу и мадонне, чтобы они защитили нас.

Однако наружность моя вводит в заблуждение. Я нравлюсь мужчинам, хоть роста я невысокого и с годами сильно раздалась в ширину, но лицо у меня гладкое, без единой морщины, глаза черные, зубы белые. В эти самые счастливые, как я уже сказала, годы моей жизни многие хотели на мне жениться, клялись в любви. Но они просто метили в хозяева моей лавки и квартиры. Может, они и сами не знали, что для них лавка и квартира важнее меня, и были со мной искренни, но я рассудила так: я бы променяла на лавку и квартиру любого мужчину, а они что — не такие, как я?.. Все мы сделаны из одного теста. Если бы еще это были богатые или хотя бы мало-мальски обеспеченные люди, а то ведь всякая шантрапа лезла — за версту видно, что они хотят просто пристроиться. Один неаполитанец, служивший в полиции, особенно увивался за мной; он льстил мне, говорил всякие хорошие слова, называл на неаполитанский лад «донна Чезира», но я ему сказала напрямик: — А если бы у меня не было ни лавки, ни квартиры, ты бы мне говорил то же самое? Этот по крайней мере был откровенный и ответил мне смеясь: — Но ведь у тебя есть и лавка и квартира. Правда, таким откровенным он стал после того, как потерял всякую надежду жениться на мне.

Годы шли, и мой муж все реже находил женщин, которые соглашались бы удовлетворять его похоть даже за деньги. Характер у него стал совсем невыносимый. Я уже давно не жила с ним, как жена, но вдруг — может, потому, что он не находил себе других женщин, — он стал опять приставать ко мне и хотел заставить меня жить с ним, но не как это делается между мужем и женой, просто и обыкновенно, а как любятся потаскушки со своими хахалями. Он хватал меня за волосы и пытался принудить к таким непотребностям, на которые я не соглашалась даже тогда, когда еще приехала с ним в Рим и была так счастлива, что мне почти казалось, будто я в него влюблена. Я сказала ему, чтобы он отстал от меня, что я не желаю быть ни его женой, ни потаскушкой.

человек, укравший или совершивший убийство, даже если это случилось во время войны, никогда больше не будет таким, каким он был раньше. Это можно сравнить с тем, как если бы девушка, будучи девственницей, разрешила кому-нибудь лишить себя девственности, надеясь, что по какому-то там чуду сна потом опять станет девственницей, но таких чудес не бывает на свете. Тот, кто хоть однажды стал вором и убийцей, останется вором и убийцей навсегда, пусть даже он носит военную форму и грудь его покрыта медалями.

Однако, к сожалению, вряд ли кто-нибудь из тех, кто грабил или убивал, будь то даже на войне, может всерьез надеяться потом стать таким, каким был раньше. Я, во всяком случае, этому не верю. К слову сказать, это все равно, как если бы девушка лишилась невинности, надеясь - уж не знаю, по какому чуду, - что она к ней снова вернется, чего - увы! - конечно, никогда не случается, Кто хоть раз в жизни грабил и убивал, пусть даже одетый в военную форму, с грудью, увешанной медалями, тот навсегда так и останется грабителем и убийцей.

Потом в этом объективном и мертвом мире прорезалась вдруг четкая мысль, и она состояла в том, что после второго соития Чечилия стала еще более не­уловимой и, следовательно, еще более реальной; так что, если бы каким-то чудом я сумел бы взять ее не два раза, а двести, я был бы так же неудовлетворен, как и в первый раз. Одним словом, я обладал ею тем менее, чем больше раз я ее брал, хотя бы потому, что, овладевая ею, я тратил силы, необходимые для того, чтобы владеть ею по-настоящему, то есть как-то так, как я не мог себе и предста­вить.