Оберман

Верите ли вы в то, что человек, проживший свой век, ни разу не любив, действительно познал тайны жизни, познал собственное сердце и что собственное его бытие открылось ему до конца? Мне кажется, что он остался как бы на перепутье и лишь издали увидел то, чем мог бы для него быть окружающий мир.

Я говорю с вами начистоту, ибо знаю, что вы не скажете: «Вот он и влюбился». Никогда это глупое слово, делающее смешным того, кто его произносит, и того, к кому оно относится, не будет, я надеюсь, сказано обо мне никем, кроме глупцов.

Я не вижу прока в умственной ограниченности, глупость, невежественность я не считаю простотой; широта воззрений – вот что делает человека менее эгоистичным, менее упрямым, более сговорчивым и обходительным и открывает ему сотни путей к примирению. У людей недалёких, если только они не обладают исключительно добрым сердцем, а это встречается редко, вы найдёте лишь сварливость, страсть противоречить, смешное упрямство, вечное недовольство, малейшем размолвку они мгновенно превращает в тяжелую ссору. Язвительные упреки, гнусные подозрения, грубые выходки, казалось бы, по ничтожнейшему поводу, могут рассорить этих людей навсегда. Но есть у них и одно счастливое свойство: раз ими движет только настроение, то достаточно какому-нибудь пустяку развлечь их, достаточно какой-нибудь сплетне объединить их против кого-то другого, и вот они уже вместе смеются, перешептываются, после того как относились друг другу с крайним презрением; полчаса спустя – новый взрыв ярости, а ещё через четверть часа они уже снова спелись. Надо отдать справедливость подобным людям: обычно их грубый нрав остается без последствий, если не считать непреодолимого отвращения, какое он внушает всякому, кого случай заставит жить с ними бок о бок.

Паралитик спокоен на ложе страдания. Влачить дни своей молодости так, как старик проводит дни отдохновения! Вечно ждать и ни на что не надеется; всегда волноваться, ничего не желая; суетиться без всякой цели; попусту растрачивать время; вести разговоры только для того, чтобы произносить слова, избегая при этом высказывать мысли: участвовать в трапезах, за коими едят от избытка скуки, и в томительных загородных поездках, с нетерпением ожидая, когда они кончатся! Друзья, с которыми нет душевной близости, показные удовольствия, смех в угоду тем, кто зевает, подобно вам; и ни одного радостного ощущение за два года! Когда тело бездействует, разум кипит; когда и сон лишь отчасти избавляет от чувства горечи, подавленности и тревожной скуки, – все это медленная агония сердца: не так должно жить человеку.

Однако апатия стала как бы моею природой; мысль о деятельной жизни словно пугает или удивляет меня. Мелочи мне противны, но по привычке я занимаюсь ими. Великое всегда будет прельщать меня, но моя леность всегда будет его страшиться. Не пойму, что я за существо, что я люблю, чего хочу; я стенаю без причины, стремлюсь неизвестно к чему, я ничего не знаю, кроме того, что я не нашел своего места в жизни.

Неотъемлемое право человека, право перестать существовать, я разумею не как предмет вечных его помышлений и не как единственный выход, но как утешение, которое остается ему в его долгих страданиях, как постоянную возможность покончить со всем отвратительным и несносным. Пустые мечтания? Говорят, всякий человек тешит себя иллюзиями. Иногда они сбываются.

Погодите, скажут мне, душевный недуг со временем сам исчерпает себя; погодите, все переменится, и вы будете удовлетворены; а если все останется по-прежнему, то изменитесь вы сами. Принимая настоящее, как оно есть, вы уже не с таким пылким нетерпением будете ожидать лучшего будущего, и едва только вы смиритесь с жизнью, она покажется сносной вашему успокоившемуся сердцу. – Страсть проходит, утрата забывается, несчастье поправимо; у меня же нет страстей, я не сожалею ни об утратах, ни о несчастье, ни о чем, что может пройти, что может быть забыто, что может быть поправимо. Увядающую страсть может заменить новая: ну где я найду пищу для своего сердца, когда пройдёт снедающая его ныне жажда? Оно желает всего, ко всему стремится, все может вместить. Чем заменить ту бесконечность, которой требуют моя мысль? Скорби забываются, иные блага стирают их следы; но каким благам под силу заглушить мировую скорбь? Все, присущее человеческой природе, свойственно и мне; я хотел впитать то, что мне необходимо, но изнурил себя в погоне за неуловимый тенью; ведомо ли вам что-либо, способное утишить скорбь о неустроенности мира? Если моё несчастье заключено в ничтожности моей жизни, то может ли время успокоить боль, которую оно же усиливает, и могу ли я надеяться, что боль эта пройдёт, если она непереносима из-за самой своей нескончаемости?

Все должно иметь свой конец сообразно с его природой. И если собственная моя жизнь проходит в стороне от людей, то к чему затягивать это бесполезное для всех и утомительное для меня прозябание. В угоду одному лишь ничтожному инстинкту жизни? Ради того, чтобы дышать и дряхлеть? Чтобы с горечью пробуждаться, когда все отдыхает, и скрываться во мраке, когда всё цветёт? Чтобы испытывать лишь потребность желать и видеть лишь сон о жизни? Чтобы не иметь своего места, а всегда быть одиноким на сцене человеческих печалей, никому не принося счастья и лишь смутно понимая роль человека? Чтобы цепляться за погубленную жизнь, оставаясь трусливым рабом, которого она отталкивает, в то время как он хватается за её тень и жадно стремится к существованию, словно ему даровано это подлинное существование, и соглашаться на самую жалкую участь из страха обречь себя небытию?

Какой толк от всех этих софизмов приятной и утешительной философии, пытающейся скрыть человеческое малодушие, от этой бесполезной мудрости терпеливых, которая в увековечивает их беды и оправдывает наше рабство его мнимой неизбежностью!

Никого не удивляет, что мужчины, всегда насмехавшиеся над добрыми нравами, вдруг начинают печься о благонравии и строго требовать, чтобы женщины блюли честь, которой сами же они всю жизнь стремились их лишить. Они презирают поголовно всех женщин, потому что некоторые женщины имели несчастье отнестись к ним без презрения.
Это — мелкое лицемерие, которого они, мне кажется, даже не замечают. Еще в большей степени и еще чаще это результат развращенности их вкусов, привычки к излишествам и тайного желания встретить серьезный отпор, дабы, преодолев его, потешить свое тщеславие; это следствие сознания, что и другие, вероятно, злоупотребляли теми же слабостями, а также страха, что им могут предпочесть других так же, как в свое время им оказывали предлочение.

Когда же с годами у них пропадает стремление попирать все права, то интересы их страстей, всегда бывшие для них единственным законом, предупреждают их, что эти же права будут попраны по отношению к ним самим.
Они способствовали падению строгих нравов, которые их стесняли, а теперь яростно обличают свободу нравов, которая внушает им тревогу. Их проповеди напрасны: выступая поборниками самых похвальных вещей, подобные люди не только не упрочивают их, но даже губят.

Напрасно некоторые из них твердят о том, будто обличают распущенность нравов потому, что поняли, как опасно беспутство; хотя порою они говорят правду, довод этот не внушает доверия, ибо известно, что человек, живший неправедно в пору расцвета страстей, когда это ему нравилось, становится праведником лишь потому, что теперь ему это выгодно. Его праведность, более постыдная чем распущенность, вызывает еще большее презрение, ибо в ней меньше искренности.